Артистка

– Колоссальный успех! Колоссальный! – сказал он, подходя к Чемезову и приятно, но не без некоторой нерешительности улыбаясь ему. – А вы не зайдете в ложу к Людмиле Львовне?

– Нет, – сказал Чемезов сухо, – я иду к сестрам.

Донец-Гонский не заметил его сухости или притворился, что не замечает ее, и присел на пустой стул подле Чемезова, что тому совсем не понравилось.

– Мы сегодня затеваем канун, так сказать, проводов Ольги Львовны, – продолжал он, со своей элегантной манерой, нагибаясь к собеседнику с таким таинственным видом, точно, по малой мере, сообщал ему какую-нибудь важную министерскую тайну. – Сейчас после окончания спектакля собираемся все в квартире Людмилы Львовны, а оттуда на тройках – в «Самарканд» к цыганам! Ведь Ольга Львовна – страстная любительница их. Она даже и сама очень, очень недурно поет цыганские вещицы!.. Как же, как же! Разве вы не слыхали? Помилуйте, пляшет, как заправская цыганка! Вот мы и собираемся немножечко повеселиться на прощанье; не хотите ли присоединиться к нашей компании?

Чемезов поспешил отказаться и, раскланявшись со своим любезным собеседником, отправился к сестрам.

Этот господин раздражал Чемезова и портил ему хорошее воспоминание об Ольге, а известие, что она в какой-то компании, подобранной, вероятно, все тем же г-ном Донец-Гонским, едет после спектакля ужинать к цыганам, вовсе не понравилось ему, невольно вызывая в мыслях опять что-то грязное и недостойное Ольги, что было ему больно.

Когда Чемезов вошел к сестрам, он застал Аркадия Петровича очень взволнованным и негодующим на что-то.

– Это позор! – говорил тот, почти сердясь.

– Какой позор? – спросил Чемезов, не понимая, о чем он говорит.

– Да что у нас в Петербурге нет такой артистки! И с какой стати мы уступаем ее этой неотесанной, глупой Москве! Да и наконец, дирекция могла бы хоть поровну разделять ее – полсезона в Москве, полсезона у нас! После Леонтьевой наших и смотреть не хочется!

Елена Николаевна ничего не говорила, но в глазах ее была легкая, недоверчивая усмешка. Какое-то недоброе чувство закралось в нее почему-то по отношению к этой женщине, и она не могла заглушить его в себе; хотя не могла также подавить и того невольного взволнованного очарования, которое вызывала в ней эта женщина, как артистка.

Но все-таки же с чисто женским упорством расположенная более следовать своему недоверчивому чувству пред женщиной, чем восхищению пред артисткой, она заметила, чуть-чуть косясь на брата:

– Я думаю, что она и в жизни такая же, верно, актриса, как на сцене!

– О, Hélène! – воскликнула с упреком Зина. – У нее такие хорошие глаза! Она не может лгать и притворяться!

– Да, – сказал Чемезов серьезным, почти строгим голосом, – я редко видел более искреннюю женщину, чем она!

– Ты слишком мало еще знаешь ее! – бросила Hélène вскользь; но Аркадий Петрович пожелал примирить обе несогласные стороны.

– Положим, – сказал он, ничуть не подозревая, что еще больше только задевает Юрия, – это давно уже известная истина, что актеры, а тем более актрисы так привыкают к постоянному разыгрыванию чужих ролей, что потом не могут отделаться от этого и в жизни!

– Только не она! – воскликнула опять Зина горячо.

– Ну, я не знаю, – сухо сказал Чемезов, – с каких это пор это изречение стало давно и всем известной истиною; кажется, честь его открытия принадлежит всецело тебе!

И, не желая больше продолжать неприятного разговора и чувствуя уже по одному сдержанно-насмешливому выражению лица Hélène, что она намеренно отыскивает в Ольге такие пороки, каких у той, быть может, совсем и нет, он вышел от них, удивляясь, с чего это его сестра, обыкновенно такая справедливая и добрая, вдруг ни с того ни с сего, совершенно беспричинно и неосновательно начинает нападать на женщину, которую совсем не знает и которая ей ровно ничего не сделала!..

XVIII

В среду, с курьерским поездом, Леонтьева уезжала обратно в Москву, и на вокзале, еще задолго до восьми часов, собрались ее друзья, знакомые и просто почитатели таланта, желавшие проводить ее и взглянуть на нее еще раз.

Чемезов тоже приехал; ему также хотелось еще раз повидаться с ней, но масса всей этой прогуливающейся взад и вперед публики озадачила его. Судя по виду этой публики, он сразу догадался, что большинство собралось специально для проводов Ольги; он совсем этого не предполагал и был этим неприятно разочарован. К тому же было немало и его знакомых, узнавших его и которые, здороваясь с ним, с улыбкой расспрашивали его, не приехал ли и он также на проводы Леонтьевой.

Публика была самая разношерстная, но студенты и военные преобладали. Был, между прочим, и старый граф, с огромной бонбоньеркой под мышкой, разговаривавший с каким-то моложавым красивым генералом. Он тоже заметил Чемезова, но поклонился ему суше, чем когда-либо, видимо недовольный тем, что этот «молокосос» поймал его на проводах актрисы.

Поминутно подъезжали все новые и новые лица, иногда сразу целыми партиями, но Леонтьевой все еще не было. Наконец по толпе пробежал отрывистый говор: «Приехала, приехала!», все встрепенулись и остановились в приятном ожидании, устремив глаза на ту дверь, в которую она должна была войти. Гвардейцы, проводившие время ожидания в буфете, бросились, наскоро допивая и закусывая, к платформе и, толкая друг друга, со смехом и говором, первые обступили ее со всех сторон и загородили другим дорогу.

Ольга приехала в шумной компании Милочки, Донец-Гонского и каких-то бритых господ, по виду актеров, которых публика сейчас же узнала; она шла впереди всех под руку с Барсуковым, а сзади нее Милочка с каким-то блестящим кавалергардом, напевавшим ей любезности, кидала направо и налево кокетливые, вызывающие взгляды.

Увидя их, толпа заволновалась и хлынула к ним, а студенты и гимназисты, плотно выстроившиеся двумя рядами по обеим сторонам платформы, вдруг громко зааплодировали и закричали:

– Браво, Леонтьева, браво!

Ольга шла, приветливо кланяясь направо и налево, и все лицо ее, слегка раскрасневшееся, с ярко блистающими глазами, сияло счастливой улыбкой и радостью успеха, который в эти дни всюду встречала она и который точно слегка опьянял ее, кружа ей голову каким-то сладким, вечно новым и милым, хотя и привычным ей чувством.

Мало-мальски знакомые с нею, видимо рисуясь и хвастаясь перед другими – не столь счастливыми – своим знакомством со знаменитостью, поспешно подходили к ней с разными любезностями и комплиментами.