Артистка

В прощальный спектакль Ольги, когда она играла свою лучшую роль – Катерину в «Грозе», театр, казалось, был еще более переполнен, чем в первые два раза.

За ложи и кресла платились бешеные деньги барышникам, успевшим перекупить места и перепродававшим их потом чуть не за пятерные цены. Говорили, что Леонтьева долго уже не приедет в Петербург, и потому все рвались взглянуть на нее в последний раз.

Когда Чемезов приехал, сестры его уже сидели в ложе, а Аркадий Петрович, во фраке и белом галстуке, надушенный и сияющий, встретился ему еще в коридоре, где разговаривал с каким-то господином.

– А! – воскликнул он с удовольствием, увидев Юрия. – Вот это отлично! Давно бы так; а то ведь этак, право, и до чертиков заработаться можно! – И, взяв его под руку, он повел его в ложу к жене, оживленно рассказывая по дороге какие-то новости и поминутно раскланиваясь направо и налево со своими бесчисленными знакомыми.

Чемезов шел хмуро и молча, размышляя в душе, что гораздо полезнее было бы ему сидеть теперь дома и заниматься; но он обещал Ольге быть на этом спектакле, и к тому же его самого невольно тянуло сюда.

– А, ты уже приехал! – любезно встретила его Елена Николаевна, но глаза ее, мельком скользнувшие по нему, сухо сказали ему: «Нет, нет, я все еще тобою недовольна». Мери с ними не было, и Чемезов, изучивший сестру, понял почему.

– Смотри, – обратился к нему Аркадий Петрович, указывая на одну из лож, – наши три грации!

Чемезов взглянул по направлению, указываемому ему, и увидел в бельэтаже разряженную во что-то светлое и воздушное, всю залитую бриллиантами, хорошенькую Милочку; она сидела посреди двух других таких же хорошеньких и нарядных женщин, как и она сама.

Это были Милочкины приятельницы, считавшиеся вместе с нею самыми хорошенькими женщинами петербургского балета, которых по имени и по портретам знал весь Петербург. Милочка, очевидно, не боялась опасной конкуренции, зная по опыту, что ее красота только выигрывает и еще более привлекает к себе всеобщее внимание, когда они появляются все вместе.

И действительно, на их ложу устремлялись бинокли не только всех мужчин, но даже и дам, усердно рассматривавших их туалеты, прически и бриллианты. «Грации» притворялись равнодушными к возбуждаемому ими интересу, небрежно кокетничая со своими многочисленными кавалерами, поминутно являвшимися в их ложу, и в то же время как будто нечаянно принимали особенно красивые позы и повороты головы, позволявшие лучше любоваться ими.

Вид эффектной Милочки и ее присутствие здесь не привели Чемезова в лучшее настроение духа, и он все с тем же хмурым видом, какой всегда являлся у него, когда он был собою недоволен, простился с сестрами и ушел искать свое место в партере. Увертюра вскоре кончилась, и занавес взвился. Чрез несколько минут вышла Ольга, в богатом старинном русском костюме, чрезвычайно красившем ее. Чемезов с невольным приятным изумлением долго рассматривал ее.

Это была сама живая, воплощенная Катерина; все в ней удивительно подходило к этой роли. Ее фигура казалась от костюма пышной и крупной, а лицо опять совершенно изменилось и приняло чисто русский тип, тогда как в обыкновенное время оно не имело в себе никакой определенной и характерной национальности.

Волосы ее, настоящего каштанового цвета, с легкими золотистыми искрами, были гладко зачесаны под богато расшитую жемчугами голубую кичку; губы казались алыми и пышными, как у русских красавиц, и глаза с томной поволокой глядели то вдумчиво и нежно, то вдруг загорались какими-то беспокойными, горячими огоньками, и даже в голосе ее, слегка певучем и ласковом (совсем не таком, какой был у нее в «Марии Стюарт»), вырывались порой страстные грудные звуки. Во всей в ней, степенной, строго выдержанной и покорной на вид, чувствовалось что-то тревожное, глубоко затаенное и сдерживаемое ею внутри, но что все-таки сильно и властно рвалось наружу и точно мучило и пугало ее саму.

От Марии Стюарт, переданной Ольгою, у Чемезова остался яркий и цельный тип, невольно воскресавший порой в его памяти; но в Катерине она казалась ему еще лучше, лучше и понятнее; быть может, это происходило оттого, что после проведенного вместе вечера она вообще стала ему как-то ближе, но, вернее, и оттого, что Ольга, будучи сама чисто русской женщиной, хотя и с удивительной тонкостью и чуткостью понимала всякую роль и, страстно увлекаясь ею во время игры, всецело переходила в нее, но в глубине души русская Катерина была ей все же ближе и дороже, чем Мария Стюарт или Жанна д’Арк. В ней вся сила ее огромного таланта как бы находила себе полный простор и выливалась так ярко и в то же время так просто, что невольно всех захватывала и поражала, будя в каждой душе родной отклик.

С каждым актом она играла все лучше, все сильнее, и, глядя на нее, сознавая невольно ту власть, которою она порабощала и очаровывала всю эту толпу, Чемезов почти не верил, что эта самая женщина так детски и жалко плакала пред ним, и не понимал, как она, такая властная и сильная на сцене, могла становиться в жизни такой слабой, жалкой и беспомощной, какою он видел ее вчера. Какое, в сущности, могло иметь для нее значение его мнение о ней, когда вся эта тысячная толпа чуть не молится на нее?! И что это, наконец, такое было: простой ли внезапный, но искренний порыв, по-видимому, вообще очень свойственный ее натуре, или же эгоизм донельзя избалованной женщины, которая не может выносить сознания, что есть хоть один человек, не порабощенный и не очарованный ею и даже дурно думающий о ней?

Несколько раз в продолжение спектакля он случайно встречался с ее глазами, и ему даже казалось, что это была не простая случайность, но что она действительно видит его и вглядывается в него, точно ища его одобрения.

Букетам, корзинам с цветами и другим подаркам не было конца; подносили после каждого действия; и вызовы, и аплодисменты к концу еще более усилились, – точно наэлектризированная публика окончательно разгорячилась и разошлась.

В одном из антрактов с Чемезовым любезно раскланялся г-н Донец-Гонский. Он, по-видимому, чувствовал себя отчасти родственником «знаменитости», и потому с приятным видом незаметно намекал об этом там, где не было это еще известно, и вообще старался держаться «на виду», как бы принимая овации публики и успех Ольги отчасти также и на свой счет. Он тоже подносил Ольге великолепную корзину из пунцовых камелий и, встречая знакомых и полузнакомых, любезно брал их под руку и, подводя к оркестру, где она стояла, как бы случайно показывал ее.