Артистка

– Вот вы, – продолжал он, видя, что она не хочет отвечать, и разгорячаясь почему-то все больше и больше, – сейчас рисовали мне, какая безотрадная старость ожидает меня в конце концов, и уверяли, что мне предстоят только одиночество, раскаяние и сожаление. А вам – разве не то же самое? Подумайте хорошенько сами… Мы только разными путями идем, Ольга Львовна, а придем, наверное, к одному и тому же, то есть к одинаковому раскаянию и сожалению. И еще бог весть, кто из нас двух будет горше раскаиваться впоследствии, потому что если вы предсказываете мне, что у меня не останется даже воспоминаний, то я предсказываю вам, что ваши воспоминания заставят только покраснеть когда-нибудь вас же самих!

– Неправда! – вскрикнула она с негодованием.

– Нет, правда! – повторил он, с силой сжимая ее руку. – Правда, и именно потому, что вы часто и поверхностно увлекались, сделав себе из этого чуть не культ какой-то в жизни! А когда вам в жизни встретится действительно серьезная, хорошая любовь, то в вас, после всех этих, так нравящихся вам теперь, пустых и жалких увлечений, не найдется для нее больше уже ни силы, ни чистоты!

Его упреки и даже самый голос становились все резче и раздраженнее; Чемезов сам сознавал это, но, раз начав откровенно высказывать свое мнение, он всегда не мог уже сдержаться. Он сам не понимал, почему все это так волнует его! Какое ему, в сущности, до нее дело: она была теперь для него совсем чужая, посторонняя женщина, с которой он случайно встретился вчера и навсегда расстанется опять завтра. Но он знал ее чистой девочкой, искренно любил и уважал ее отца и всю ее семью, и это отчасти давало ему некоторое право интересоваться и теперь ее судьбой. Конечно, говорить так резко и даже грубо у него не было никаких прав, но он оправдывал себя тем, что искренне желает ей добра и что все только умеют восхищаться ею и поклоняться ей, говоря только любезности и комплименты, и вряд ли кто хочет и смеет высказывать ей правду. Пусть же эту правду, хотя бы и слишком резкую, она услышит от него, пускай даже рассердится на него за это и прекратит с ним опять знакомство, но зато что-нибудь все-таки западет ей, быть может, в душу и заставит вперед строже и серьезнее относиться и к себе, и к жизни.

– Ну скажите сами, откровенно, – заговорил он опять, подходя к ней. – Что вам дали ваши увлечения? Стали ли вы от них хоть талантливее, по крайней мере? Навряд! А между тем лучшая половина вашей жизни ушла на них!

Но Ольга резко и порывисто отстранила его от себя.

– Нет, – сказала она с вздрагивающими от волнения губами. – Я понимаю теперь, что вы обо мне думаете, и это… это слишком гадко! Быть может, с вашей точки зрения, я действительно кажусь вам совсем безнравственной и порочной женщиной, но я все же лучше, чем вы думаете обо мне! Не думайте, – воскликнула она, гневно взглядывая на него, – что я оправдываюсь пред вами! Мне не в чем оправдываться, и я нисколько не стыжусь своих поступков, но… но вы слишком… – И, не договорив, она быстро закрыла себе лицо руками и заплакала.

Чемезов не ожидал этих слез и невольно смутился при виде их. Ему стало стыдно, что, быть может, он действительно говорил резче, чем она заслуживала, и оскорбил ее; но в то же время в душе он почти предпочитал даром обидеть ее, чем убедиться, что его подозрения вполне основательны.

– Тем лучше, – сказал он, ласково беря ее руку в свою, – тем лучше, если я не прав.

Она молча, не отнимая от него руки, но и не отвечая на его ласковое пожатие, плакала с тихим, сдерживаемым рыданием.

– Зачем же вы плачете, Ольга?.. – спросил он смущенно, и, так как она опять ничего не ответила ему, он взял ее руки и крепко поцеловал их, точно молча прося у нее прощения за свои жесткие слова.

Ольга слегка вздрогнула и слабо пожала ему в ответ руку.

– Нет, нет, – заговорила она, отнимая платок от своего лица, страшно подурневшего в несколько минут, – вы хорошо сделали… что высказали мне… все это… только не утешайте меня… дайте мне поплакать… потом всегда легче бывает… А вы правы… все это действительно гадко, и я гадка… и увлечения мои гадки… Только все-таки же не до такой степени, как вы это думаете… Мне больно… что вы так… разочаровались во мне… – договорила она тихо, и в лице ее – еще за минуту таком гневном и оскорбленном – мелькнуло вдруг что-то детски-робкое и пристыженное, напомнившее ему почему-то девочек Елены, которые, бывало, провинившись в чем-нибудь, просили прощения у матери или у него с такими же жалобно-испуганными, пристыженными личиками. И это общее с ними выражение как-то разом сроднило его с ней; она вдруг стала для него еще ближе и милее, и он еще раз крепко, с нежной лаской, прижал к губам ее руки, а она улыбнулась ему еще сквозь слезы, но уже по-прежнему приветливо.

«Да, – сказал себе Чемезов мысленно, – у нее прекрасная, гибкая, восприимчивая натура, только нет твердой почвы под ногами».

Он долго, гораздо дольше, чем намеревался, просидел у нее, и, когда собрался уходить, Ольга уже совсем успокоилась, снова развеселилась и шутила.

– Не думайте, – сказала она ему на прощанье с шутливым, но упрямым выражением в лице, – что я совсем сдалась на ваши убеждения и признала себя побежденной. Я, правда, расплакалась, как девчонка, и наговорила каких-то страшных слов, но это так только – просто под первым впечатлением! А в сущности, я совсем не убедилась и не покорилась! Вернее всего, что мы оба не правы и оба ошибаемся, но вы все-таки же больше, чем я.

– Хорошо, хорошо, – сказал он, тоже смеясь, – это нам покажет будущее! А пока я доволен и настоящим!

Ольга как-то лукаво и загадочно смотрела на него, прислонившись головой к косяку дверей.

– Переходите лучше в мою веру! – сказала она улыбаясь. – Право, моя лучше!

– Нет, лучше вы в мою! – сказал он серьезно.

Она помолчала немного, и по лицу ее опять пробежали грустные, задумчивые тени.

– Каждому своя вера дорога, – проговорила она, вздыхая и упрямо покачивая головой.

– И каждому своя кажется истинной! – прибавил он.

– Да, – воскликнула она смеясь, – оттого так и редки случаи обращения «на путь истины», потому что всякий понимает истину по-своему и никто не знает наверное, где она действительно!

Но расстались они, несмотря на разность вер и убеждений – из-за которых чуть было совсем не поссорились, – все-таки же самыми искренними друзьями, и Чемезов непременно обещался заехать к ней еще до ее отъезда, а главное – побывать у них, когда будет в Москве.

XVII