Артистка

Она всем с благодарною улыбкой пожимала руки, успевая каждому сказать что-нибудь приятное, а услышав неожиданный гул аплодисментов, слегка вздрогнула, покраснела, и глаза ее заблестели еще ярче от растроганных невольных слез благодарности и любви ко всему этому незнакомому, но так сердечно провожающему ее народу.

– Благодарю вас, господа! – сказала она своим прекрасным, чуть-чуть задрожавшим голосом и, подойдя к толпе неизвестных, но милых и близких ей в эту минуту студентов, протянула руку первому из них, стоявшему к ней ближе других, и горячо пожала ее.

В ту же секунду аплодисменты раздались с удвоенной силою, и сотни молодых, оживленных голосов кричали ей со страстным увлечением: «До свиданья, возвращайтесь скорее! Переходите к нам!» и так далее. Слова сливались в общем восторженном гуле; каждый плохо сознавал и различал, что кричит, но каждому хотелось что-то кричать, и, толкая друг друга, молодежь, с разгоревшимися, влюбленными лицами, хлынула за нею к ее вагону, где уже устраивали ей купе, наполняя его букетами и бонбоньерками.

Чемезов с любопытством глядел на все эти шумные овации и на саму Ольгу, которая сквозь густую толпу не видела его, – и какое-то смешанное чувство досады и удовольствия наполняло его: досады за то, что он даром истратил нужное время, тогда как теперь было очевидно, что им не придется даже перекинуться друг с другом несколькими словами, а удовольствия – невольного, почти несознаваемого – за ее успех, льстивший почему-то его самолюбию.

Ольга была в темно-сером, отороченном кругом прекрасным бобром, пальто и в большой черной фетровой шляпе

à la

Рембрандт, с низко спускавшимся страусовым пером. Костюм этот не подходил к дороге, но очень шел к ней, и она казалась чрезвычайно эффектной и красивой. Она, видимо, сознавала это, и, блестя на всех оживленными глазами, гордая и радостная своим торжеством, льстившим ей, как артистке и как женщине, весело шутила и смеялась со всеми, уже ничем не напоминая больше ту усталую, апатичную, старообразную женщину, какою Чемезов застал ее, когда пришел к ней в первый раз с визитом.

Кроме посторонней публики, приехала почти вся труппа петербургского театра, и в воздухе стоял такой веселый громкий говор с поминутно вырывавшимися, знакомыми на слух голосами, и вся эта толпа имела такой смешанный и оригинальный вид, что невольно привлекала на себя всеобщее внимание, и другие, уезжавшие с этим поездом, поминутно останавливались подле интересного вагона и с любопытством рассматривали виновницу торжества. Донец-Гонский чувствовал себя сегодня еще более родственником и хозяином, чем вчера; он волновался и суетился, угощая всех шампанским, и голос его с самым приятным и любезным оживлением раздавался особенно часто среди других голосов. Ольга, разорвав два из привезенных ей кем-то букетов, раздавала на память цветы всем желавшим получить их от нее, и масса рук тянулась к ней и мелькала в воздухе, подхватывая падавшие розы и камелии.

Вдруг она заметила Чемезова и поспешно, с радостною улыбкой, какою, впрочем, улыбалась сегодня и всем другим, протянула ему руку.

– Ах, как я рада, что вы здесь! – сказала она, крепко сжимая его руку; но сейчас же отвернулась и заговорила о чем-то с таким же сияющим блеском в глазах с молодым, розовым кавалергардом, о чем-то спросившим ее. – Ну, все цветы вышли! – громко сказала она, обращаясь к молодежи и показывая им пустые руки, но ей в ответ раздались обиженные, просящие голоса тех, кому не досталось цветов. – Делать нечего, – рассмеялась она, – придется еще один букет разорвать! – и прежде, чем она договорила это, чьи-то услужливые руки уже подали ей огромный розовый букет, и она снова принялась распутывать его, слегка хмурясь от того усилия, с которым развертывалась упругая проволока.

– Мне, пожалуйста! Мне не хватило! И у меня нет! – раздавались молодые, веселые голоса, и вдруг тонкий, свежий женский голос покрыл на мгновение все другие:

– Пожалуйста, дайте и мне!

Чемезову показалось, что это голос Зины, но фигуры той, которая крикнула, не было видно, и только тянулась поднятая кверху маленькая женская ручка в шведской перчатке, проворно подхватившая белую розу, которую Ольга протянула с приветливой улыбкой.

«Право, это Зина!» – подумал Чемезов смеясь, но Зины тут быть не могло.

Наконец раздался третий звонок; все заволновались; послышались прощания, пожелания. Ольга поспешно обнималась с сестрой и товарищами; другие же сами наскоро ловили ее руки, чтобы пожать их в последний раз, и, когда поезд тронулся, молодежь, почти вся украшенная ее цветами, как трофеями, снова принялась аплодировать и кричать: «Приезжайте! Не забывайте!»

– Приезжайте в Москву! – крикнула Ольга, уже стоя на платформе и смотря прямо на Чемезова.

Но Чемезов не понял хорошо, кому она это закричала – ему или кому-нибудь другому; во всяком случае, раньше лета он ни под каким видом не мог попасть в Москву.

Наконец поезд скрылся; толпа стала редеть и расходиться с веселым говором. Чемезов раскланялся кое с кем из знакомых и направился к выходу, обогнав по дороге старого графа, тоже украшенного пунцовой розой. Но вдруг почти уже в самых дверях он столкнулся с Зиной и Мери, шедшими впереди его вместе с miss Ольсон, компаньонкой Мери.

– Ах, так это была ты! – воскликнул Чемезов, полустрого, полусмеясь сестре. – Я так и знал; очень хорошо!

Зина и Мери, по-видимому никак его здесь не ожидавшая, обе вспыхнули и растерялись; компаньонка тоже сконфузилась.

– Ах, Юрий, миленький! – заговорила Зина, чуть не плача и умоляющим голоском. – Пожалуйста, не сердись и не говори Hélène! Ведь в этом же ничего нет дурного: я была у Мери, и погода такая хорошая; они пошли меня провожать, и я уговорила их зайти на минуточку сюда, – мне так хотелось поглядеть Леонтьеву вблизи… она такая прелесть!.. Ну, что же тут дурного?

– Значит, дурно, – сказал Чемезов, поддразнивая ее и здороваясь с Мери и miss Ольсон, – если ты так боишься; а главное, зачем ты цветы выпрашивала?