Артистка

XXVIII

– Да, но куда же я пойду? – с недоумением спросила себя Ольга, выйдя на улицу. – Ведь мне некуда идти… – И она с отвращением посмотрела на все эти дома и улицы, по которым столько раз ходила и которые вдруг стали ей противны. – Ведь для меня есть только одно место, куда меня всегда тянет и куда и теперь бы только я пошла охотно, – это к нему! А все остальное мне противно и не нужно. Но к нему мне больше нельзя, значит, мне некуда идти… Ну, пойду вот туда, только не по этим всем улицам, где столько народу, а куда-нибудь, где я еще не была. Да, – сказала она, почти с ненавистью и злостью вглядываясь в проходивших мимо нее людей, – да, вот для вас, для всех вас, которых я даже не знаю и которым все равно до меня, я бросаю его, отрекаюсь от своей любви, ломаю, коверкаю и свою, и его жизнь, и все это для вас, чтобы только сохранить себе ваше поклонение, вашу непрочную, жалкую любовь, которая есть сегодня и проходит завтра! А что вы мне дадите за это? Быть может, опять только обманете, как обманывали уже стольких других и даже меня же саму? Что, если опять, кроме этого тупого равнодушия, как вчера, я ничего больше уже не найду в вас? О, как я всех вас возненавижу тогда! Да я и теперь уже ненавижу вас… ненавижу за то, что ради вас добровольно отказываюсь от него, в котором весь смысл, все счастье моей жизни, – не той жизни, которую я всю посвятила и отдала вам, а той маленькой части ее, которая уже моя собственность, которая принадлежит мне самой да ему… А теперь я даже и этот последний жалкий кусок кидаю вам! О, конечно, вы скажете: нам-то какое дело! Разве мы просили этого! Разве у нас нет других, кроме ее, которые забавляют и тешат нас! О, конечно не просили; конечно есть! Разве я вас не знаю! Сегодня вы все будете восхищаться мной, а завтра закидаете грязью и побежите за другими, новыми, чтобы восхищаться этими другими, а потом забросаете грязью и насмешками точно так же и их и побежите за третьими! Что мы такое, в сущности, для вас? Разве мы имеем какое-нибудь серьезное значение в вашей жизни, в ваших удовольствиях даже! Мы для вас – простые гаеры, фигляры, которые важны и интересны вам только до тех пор, пока забавляют вас! А между тем мы, эти жалкие фигляры, раз отведав вашей лести, вашего поклонения, уже не можем жить больше без вас и ваших рукоплесканий, хотя сами знаем цену… да, знаем цену, и все-таки же, как глупые, тщеславные дети, бежим за вами, все для вас бросаем, отрекаемся от всего дорогого, чтобы только служить вам и добиваться ваших милостей! Боже мой, да разве вы стоите того, чем я жертвую теперь для вас! Ну что я им и что все они мне… а для него я вся радость жизни… Сегодня я сойду со сцены, и через полгода они даже не вспомнят меня, придумав себе новые игрушки и выбрав новые забавы, а у него разбивается вся жизнь, та жизнь, в которой счастье моей собственной!..

И она остановилась, как бы решаясь вернуться назад, но не вернулась, а, постояв секунду, мрачно задумавшись, пошла опять дальше с каким-то точно презрением на лице и к себе самой, и ко всем этим людям, что сновали вокруг нее.

– Нет, уж все кончено! – с горечью сказала она самой себе. – Теперь уже поздно! Хотя почему поздно, раз что она не успела еще уехать, и он даже не знал ни о чем, – она не могла бы объяснить и только инстинктом чувствовала, что это так и что этому надо покориться. Ну, вот я и покорила в себе эту женщину, которая осмелилась полюбить человека больше всяких призваний и талантов своих и которую я так ненавидела и презирала за это. Ну что же, посмотрим, будет ли от этого лучше! – Теперь она уже не ненавидела в себе эту женщину, но, сознавая, что уничтожила ее, чувствовала такую тоску и жалость к ней, как если бы только что похоронила самую любимую дорогую сестру свою.

Машинально, не заботясь и не интересуясь знать, куда идет, она шла все дальше и дальше, по каким-то незнакомым ей улицам, ощущая только потребность идти, быть одной и думать на свободе о том, что так болело в душе ее. Вдруг она вспомнила, что обещала скоро вернуться назад, чтобы помогать укладываться. Но мысль эта была ей противна. Все домашние были ей тягостнее и неприятнее, чем всякие посторонние.

«Неужели надо вернуться? Опять притворяться с ними… – подумала она с отвращением, – нет, нет, ни за что». Хотя притворялась она не для них, а для себя, для того только, чтобы они не могли жалеть ее, утешать и давать советы.

На повороте какой-то улицы ей мелькнула в глаза красная шапка посыльного.

«Я напишу им лучше!» – придумала она, обрадовавшись, что нашла средство избавиться от возвращения. И, остановив посыльного, она взяла клочок бумаги из его книжки и написала своим быстрым, нервным, неразборчивым почерком:

«Не дожидайтесь меня, укладывайте все сами и отправляйте. Я приеду прямо на вокзал к поезду. Ольга».

Сделав это, она почувствовала себя снова свободной и с облегчением вздохнула.

«Ну, теперь куда? А, да так, куда глаза глядят, – не все ли мне равно!» – подумала она, махнув рукой.

Она бессознательно старалась только держаться немноголюдных и незнакомых ей улиц, где ей не могли встретиться на каждом шагу знакомые, одна мысль о которых приводила ее теперь чуть не в содрогание. Проходя мимо какого-то маленького часового магазина, она увидела, что была уже половина четвертого, и это удивило ее. Неужели же она проходила уже три часа! Но, несмотря на это, она не чувствовала ни усталости, ни голода, хотя со вчерашнего дня еще ничего не ела.

«А он… он ничего не знает… он теперь в своем департаменте. Но отчего мне не увидеть его еще раз, хоть на одну минуту только? О, милый, милый мой, поймешь ли ты когда-нибудь, чего мне это стоило! Простишь ли?»