Артистка

– Да нет, Васенька, ну ты хоть о том посуди, что я теперь с квартирищей-то этой делать буду? Продавать ли все и бросать ее, благо срок контракту вышел, или опять ее за собой оставлять? Господи боже ты мой, и что это за любви нынче неспокойные какие-то пошли; мечутся, мечутся, ровно угорелые, прости господи, да и чувства-то у них все какие-то совсем особенные, не такие, как в старину-то, в наше время бывали! И мы любили, и с нами грехи случались, да только уж не фокусничали так, как эти нынешние-то стали.

– Да, – сказал Барсуков смеясь, – чувства, мамаша, мудреные пошли! Это вы верно говорить изволите! Да! Так – что за комиссия, значит, Создатель, быть взрослой дочери отцом! – И он рассмеялся, и, чтобы поразвеселить и приласкать немножко приунывшую старушку, крепко обнял ее и нежно расцеловал ее пухленькие ручки.

Но тут раздался новый звонок. Теперь приехала Милочка, которой Настасья обо всем уже успела дать знать.

– Что у вас такое?.. Здравствуйте, мамаша! Здравствуй, противный! – сказала она, второпях здороваясь с ними и с испуганным изумлением оглядывая наполовину уже уложенные сундуки. – Господи! Да с чего же это все? И когда же это решилось? Ведь я вчера еще была, и ровно ничего такого не предполагалось!

Ее усадили и тихонько, боясь каждую минуту, как бы не вошла Ольга, рассказали, как вышло дело.

– Господи ты боже мой! – растерянно повторяла Милочка, слушая их и почти даже не веря этому внезапному отъезду. – Да где же она сама-то? – спросила она шепотом.

Ей тихонько, больше глазами, показали в сторону гостиной, из которой виднелась дверь в Ольгину комнату.

Все сидели на чем попало, – Милочка забыла даже раздеться, – и говорили осторожным шепотом, как говорят в доме, где есть опасно больной.

– Да что же она там делает? – тихонько, почти со страхом косясь на дверь сестры, спросила опять Милочка; в комнате Ольги было совсем тихо, и даже шагов ее не слышалось.

– Ему, верно, пишет! – предположила Настасья. – Ведь он-то еще ничего не знает!

– Не ожидает сюрпризца-то? – засмеялся, лукаво подмигивая ей, Барсуков.

– Вот уж именно что сюрпризец! – сказала, засмеявшись тоже, Настасья, и в лице ее мелькнуло злорадное, торжествующее выражение.

Милочка тоже рассмеялась при этих словах, мысленно представив себе физиономию Чемезова, когда он узнает об этом «сюрпризце», и даже заплаканная Пелагея Семеновна слегка улыбнулась.

– Не пойти ли мне к ней? – предложила Милочка; но на нее все только испуганно замахали руками.

– Нет, уж не троньте… Оставь, не беспокой…

Но Милочка не унималась; ей хотелось, по крайней мере, хоть знать, совсем Ольга расходится с Чемезовым или только на время.

– Ну, уж это Аллах ведает! – сказал Барсуков, пожимая плечами. – Я вчера-то, как провожать ее пошел, так тоже, признаться, не выдержал, о том же спросил. Нахмурилась вся, даже побледнела: «Нет, говорит, уж коли уеду, так совсем!» А впрочем, ведь кто же вас, баб, знает!

– Ну нет, уж это будьте покойны! – сказала Настасья, приподнимая от сундука голову. – Я Ольгу-то Львовну нашу доподлинно знаю! Это ей только решиться трудно, а уж коли решилась, так уж со своего ни за что не сойдет!

– Да, это правда, – задумчиво согласилась Милочка, – это правда…

– Ах, дай-то бог! – с просветлевшим лицом заговорила Пелагея Семеновна. – Уж по крайней мере, один конец какой-нибудь, а то с этой любовью ихней и я-то совсем замучилась!

– «С неспокойною любовью!» – подсказал ей, посмеиваясь, Барсуков.

– Да уж какой же в ней покой… – сказала, печально покачивая головой, Пелагея Семеновна.

Но в эту минуту отворилась дверь Ольгиной комнаты, и она вышла оттуда уже совсем одетая, в шляпе и пальто.

– А! Милочка, ты здесь? А я и не знала. Здравствуй, Бурея! – сказала она, спокойно улыбаясь и притворяясь, что не замечает того испуганного замешательства, которое выразилось при входе ее на всех лицах. – Так едем? – продолжала она с видимо напускным оживлением и с улыбкой кивнула головой на раскрытые сундуки. Во всей ее фигуре, в голосе, в движениях, во взгляде чувствовалось что-то неспокойное, нервное; но лицо, напротив, было почти весело.

Она остановилась подле их стульев и, наклонив голову и слегка хмурясь от маленького усилия, застегивала свои перчатки.

– Да, Милочка, не ожидала? – быстро, все с той же обманчивой улыбкой, но ни на кого не глядя, заговорила она, – вот, решили вчера с Васей… ты, пожалуйста, побереги мамашу… Вам, мама, лучше всего бы к ней пока переехать…

– Конечно, конечно! – живо подхватила Милочка. – Поедемте, мама, ко мне! Вам гораздо удобнее так будет… Что же тут одной сидеть! – сказала Милочка, также волнуясь в душе и также боясь глядеть на сестру.

– А как же квартира-то, Оленька? – робко начала было Пелагея Семеновна, но Ольга болезненно наморщилась и быстро перебила ее:

– После, после, мама… я вам напишу. Да, впрочем, нет! – прибавила она вдруг решительно. – Сдавайте, а мебель продавайте…

И она с какой-то странной усмешкой махнула на все рукой и отвернулась от всей этой мебели, вид которой был ей мучителен своими воспоминаниями.

– Так значит… – обрадованно заговорила Пелагея Семеновна, но Ольга не дала ей досказать и с нервной гримаской опять перебила ее:

– И тебе, Милочка… я тоже напишу… с дороги… а то теперь… столько еще разных дел, все равно… толком ничего не расскажешь… Ну, так, значит, до свидания! – заторопилась она, чувствуя, что ничего больше не может сказать без того, чтобы не задеть так мучительно болевшего в душе ее места.

– Да ты куда же, Оленька… отчего же даже не кушавши?..

– Ах нет, мама, нет, я не хочу… у меня еще столько дела! – сказала она, придумывая первую пришедшую ей в голову отговорку.

– Ты… значит… скоро вернешься, Оленька? – не без тревоги, но боясь выдать ей эту тревогу, спросил Барсуков.

– Да, да, конечно, скоро, очень скоро… через час или полтора, – сказала она, уже забыв свою фразу о том, сколько у нее будто бы дела. – Ну, до свидания… вы тут укладывайтесь… я скоро вернусь, – прибавила она, точно успокаивая их всех, и улыбнулась опять своей нервной, деланой улыбкой, болезненная неестественность которой была теперь еще более заметна.

Когда она вышла, все вздохнули с облегчением и заговорили разом, перебивая друг друга.

– Право, она мне что-то не нравится, – со страхом сказала Милочка, – что-то есть в ней… ненормальное… подозрительное.