Артистка

XXVII

– Что! Что такое? – с ужасом спросила себя Ольга, внезапно просыпаясь на другой день с безотчетным сознанием какого-то несчастия и щемящей болью на сердце.

Но она сейчас же все вспомнила и со стоном упала опять на подушки.

– Неужели же все кончено? Неужели же я действительно уеду? – спросила она себя, вся холодея от одной этой мысли. – Нет, зачем я проснулась… еще рано; может быть, это только сон?.. Я еще проснусь… Ах нет, заснуть бы лучше опять, чтобы не помнить, не думать. Боже мой, Боже, дай мне силу! – сказала она, начиная молиться, но молитвы не было в душе ее, и она могла думать только о себе и о том ужасном, что ожидало ее теперь впереди. – Но разве нельзя оставить все как есть, как было? – спросила она саму себя. – Зачем же я вдруг так решила? Ведь он еще ничего не знает. Нет, что же я! Опять за эту муку! О, подлая! – с ненавистью к себе и к своему бессилию воскликнула она, и нарочно вскочила и поспешно, точно торопясь уехать сейчас же, начала одеваться.

– Нет, уж довольно, один конец, по крайней мере, один конец, – говорила она, почти радуясь, что нашла наконец этот конец, на который так долго не могла решиться.

– Да, но ведь чему конец? – спросила она себя вдруг с ужасом. – С ним конец! С ним… нет, нет, о нем не надо думать. Боже мой, да помоги же мне не думать! Если начну думать о нем, опять все рушится. Настя, Настя! – закричала она, точно нарочно отрезая себе все пути отступления. – Ну что, укладываешься? Скорей укладывайся… дай мне вот это… нет, тот, как его… пеньюар мой серый! Дай кофе! Нет, не надо кофе… Я сама сейчас приду помогать тебе. Иди же, иди скорей! Да вот это еще на, захвати.

Она нервно, наскоро собирала разные вещи и совала их Настасье, а через секунду брала их назад и давала другие.

– Да уж вы, матушка, не беспокойте себя, все уложу! – робко и радостно, видимо, боясь верить такому счастью и боясь также каким-нибудь неосторожным словом еще больше расстроить свою барыню, сказала Настасья, забирая с собой вещи.

– Ну, так иди, иди тогда скорее! Зачем ты тут стоишь? – нетерпеливо прервала ее Ольга, уже забыв, что сама же позвала ее, желая только опять скорее остаться одной.

Но когда Настасья вышла, она машинально остановилась посреди комнаты и стояла так несколько минут, ни о чем не думая, с тупым, безжизненным выражением на лице.

«Да, так что же я!.. Надо уже укладываться, – подумала она, вдруг очнувшись, и снова мучительная тоска сжала ее сердце. – Боже мой, да неужели же я никогда больше не увижу его! Опять! О, не надо же, не надо! Пойду лучше помогать Насте. Только не думай, не думай, ничего не думай!» – повторяла она, точно обращаясь к кому-то другому. И она вышла в залу, где уже стояли раскинутые сундуки и чемоданы, подле которых возились Настасья и Марфа, и начала молча, все с тем же безжизненным выражением в лице, следить за ними глазами.

– Оленька, ты бы чайку выпила, – робко сказала Пелагея Семеновна, входя в залу и боязливо взглядывая на дочь.

Но Ольга вздрогнула и поспешно отвернулась от нее.

– Ах нет, нет, уйдите, пожалуйста! – проговорила она, морщась, как от боли. Почему-то самый вид матери был ей теперь неприятен, и она избегала глядеть на нее.

– Ну, ну, я не буду, я уйду! – покорно сказала Пелагея Семеновна. Она, за последний год постоянного нервного волнения дочери, стала почти бояться ее и еще больше подчинялась ей во всем. А теперь, радуясь, что Оленька решилась наконец покончить «с ним», она все готова была простить ей и перенести от нее.

Но как только Пелагея Семеновна вышла, Ольга тоже повернулась и ушла опять к себе. Она чувствовала, что всё и все ей противны и неприятны, и она никого не может видеть.

– Уж вы их, матушка, не трогайте, пусть их успокоятся… сами видите, как они тревожатся, – сказала Настасья, когда Пелагея Семеновна, увидев, что дочь ушла, вернулась обратно в залу и, присев на кончик стула, вытерла платком слезинки на глазах.

– Бог уж с ней! – сказала Пелагея Семеновна, печально вздыхая, хотя лицо у нее было скорее довольное, чем грустное. – Что мне ее трогать… только, конечно, обидно мне… ведь я мать ей, а она от меня, как от чужой, сторонится…

– А уж это, сударыня, такое дело! – весело вмешалась толстая Марфа. – Уж как мил сердешный друг заведется, так уж тут ни батюшки, ни матушки, ни родимого братца не пожалеешь!

Раздался звонок. Это запыхавшийся Барсуков забежал узнать, не передумала ли Ольга.

– Ну что? – тревожно еще в дверях спросил он у Настасьи. – Как она?

– Да ничего, батюшка! – шепотом отвечала та. – Пока-то все еще благополучно, вот сбираемся!

– А! Ну, значит, едет! – воскликнул он, просияв. – Ну, слава богу, а я, признаться, побаивался, как бы не того…

– Ну, да ведь это как еще сказать, – с сомнением проговорила Настасья, – пока-то едем, а уедем ли – это-то, батюшка, один Бог знает; потому, поди-ка, и сама Ольга Львовна о том неизвестна! Ну да никто, как Бог; Бог даст, и не отдумает.

– Да уж давай Бог! – со вздохом, видимо, и сам не очень-то на это полагаясь, сказал Барсуков.

– Ну что, мамаша, как дела? – спросил он, входя в залу и шутливо целуя ручку Пелагеи Семеновны.

– Да что, Вася, уж и сама не знаю, право, радоваться мне или плакать! Теперь опять в каком мы положении тут остаемся! И что, и как теперь будет, ничего ведь не знаю! Сюда ли опять же вернется, или в Москву назад поедет, или в провинцию куда! Ничего, как есть, неизвестно! К ней и не подступись; только и весь сказ, что «напишу»; а подумала бы, каково мне-то тоже! – сказала Пелагея Семеновна, начиная всхлипывать. – Ведь со всеми детьми для нее рассталась, весь дом, на старости лет, тогда бросила, от могилы покойника моего уехала – все ведь ради нее, а какая мне от нее за это благодарность или уважение? Только и слышу, что уйдите да отстаньте, а ведь я мать!.. – И Пелагея Семеновна окончательно расплакалась, обрадовавшись, что нашла себе слушателя, с которым могла отвести себе сердце, потому что никто другой не хотел обращать на нее внимания и все занимались только Ольгой да думали о том, как бы ее хуже не расстроить.

– Ну, что делать, мамахен! – ласково сказал Барсуков. – Она теперь ведь в большом горе, надо и ее пожалеть, ей уж ни до кого… А вот, погодите, как она в путешествии-то у нас поотойдет да поуспокоится понемножку, так и снова прежней нашей Оленькой станет…