Артистка

XXV

Дня за три до конца сезона в одной из петербургских газет вышла большая статья, в виде как бы итога истекшего сезона, под заглавием: «Леонтьева и Княжева».

Сравнивали обеих артисток с кажущимся беспристрастием и пониманием будто бы дела; статья была написана даже довольно любезно по отношению к Ольге, но пока она читала ее, у нее похолодели руки и заныло сердце.

Между прочим говорилось:

«Прежде мы видели г-жу Леонтьеву только в редкие гастроли, когда она являлась пред нами в своих лучших ролях, и роли эти, повторяясь ею чрез большие промежутки, не успевали приглядеться публике. К тому же эти три-четыре роли действительно были выработаны г-жой Леонтьевой до мельчайших подробностей, а потому видевшие ее в них петербуржцы могли думать по ним, что талант этой артистки могуч и обширен. Но вот г-жа Леонтьева приехала к нам уже на целый сезон, и невольно задаешь себе вопрос: что же нового дала она нам за этот год? С какой новой стороны показала она свой талант? Все те же две-три, окончательно всем приглядевшиеся старые роли, да две или три новые еще для петербуржцев, в которых г-жа Леонтьева чередовалась с г-жой Княжевой, и от чего, увы, приходится сознаться, талант г-жи Княжевой обрисовался только еще ярче и прекраснее. К тому же исполнение г-жи Леонтьевой было теперь часто очень неровно, даже небрежно. Говорят, что в этой небрежности виноваты какие-то посторонние, «семейные» – если можно так выразиться – обстоятельства, сильно влиявшие на артистку; но ведь публике нет дела до этих всяких побочных обстоятельств, она идет смотреть актера, а не человека, и актер должен всегда это помнить. На сцене нельзя носиться со своим личным «я», его нужно забыть, нужно, чтобы оно никогда не сквозило в исполняемых образах. Зрителю нужны и важны не чувства, одолевающие актера как человека, а только чувство того лица, которое он изображает как актер. Вот в этом-то и есть огромная заслуга г-жи Княжевой, которая умеет вполне отрешаться на сцене от своего собственного «я». Посмотрите, какая вечно живая, вечно новая прелесть в ее исполнении; это сама жизнь, которую никогда не устаешь смотреть. Княжева играет пять раз в неделю и всегда одинаково в ударе, одинаково прелестна и так далее».

Подсмеивались потом, между прочим, над тем преждевременным и, как оказалось, теперь совсем неосновательным восторгом, охватившим всю петербургскую публику, когда сделалось известным, что Леонтьева переходит сюда из Москвы, и над тем, как эта петербургская публика с непостоянством, вечно жаждущим только новинок, и присущим только ей одной легкомыслием вдруг чуть не вся разом отвернулась от прежней своей любимицы Княжевой, которой восхищалась раньше целых десять лет, и все надежды возложила только «на новинку», и как теперь, разочаровавшись понемногу в этой новинке, снова вернулась один за другим все к той же Княжевой, которая вышла полной и блестящей победительницей в этом «турнире» своего рода.

Статья была большая, и Ольга, с трудом пересиливая себя, дочла ее до конца, хотя буквы прыгали и сливались у нее пред глазами, и к щекам приливал горячий румянец стыда и негодования.

Она почти не понимала тех фраз, что читала, схватывая только смысл того, что ее более или менее деликатно развенчивали из крупных талантов и, подтасовывая факты, унижали ради ее соперницы. И еще, помимо этого, бесцеремонной, грубой рукой вторгались в ее личную жизнь, делали какие-то двусмысленные намеки и задевали ее уже не только как артистку, но даже как женщину, на что не имели никакого права и что более всего возмутило ее. А она была бессильна и ничего не могла сделать; она не могла также публично заявить, что это все – ловкая подтасовка и извращение фактов, что она играла все в тех же надоевших всем ролях только оттого, что ей не давали играть в других; что ее заставляли чередоваться с Княжевой не в ее ролях, а в ролях, написанных большею частью для этой же торжествующей теперь над ней Княжевой, а ее ролей, в которых знали, что она была хороша, в которых она могла бы явиться в новом свете пред публикой, ей не давали нарочно, чтобы в угоду кому-то окончательно затереть ее, чего и добились наконец.

– Ах, какая гадость, какая бессовестная гадость! – говорила она себе с негодованием. – И все, все, кто только захочет, могут врываться в мою душу, в мою частную жизнь! Копаться в ней нечистыми руками, публично раскрывать ее для всеобщего сведения и удовольствия! И все это с полным сознанием какого-то права! Сегодня выпустят подобную статью, завтра – какую-нибудь пошлую карикатуру вроде той, как на прошлой неделе! И я ничего не могу, никому не смею запретить, потому что я – какое-то общественное достояние, с которым каждый может распоряжаться как захочет!

– Оленька, – сказал ей в утешение Барсуков, который тоже прочел эту статью, наделавшую злорадный шум в закулисном мирке, – так ли еще, милая, нашего брата отделывают! На меня вот раз написали, что я в своей деревне два кабака содержу, а у меня отроду даже и деревни-то никогда никакой не было! Да что с ними поделаешь! Знаешь пословицу: любишь кататься, люби и саночки возить!

Чемезов приблизительно сказал ей то же самое.

– Я не понимаю, – заметил он, – отчего ты так волнуешься; мало ли кто что напишет – нельзя же из-за всего так мучиться! С этим уж надо мириться и идти на это, раз что выступил на какую-нибудь общественную деятельность, это общая участь всех людей, стоящих на виду. Каждого из нас, не только актера, но кого угодно могут задеть каждую минуту и печатно критиковать нас и наши действия. Можно обращать на это внимание или не обращать, но в отчаяние приходить и так волноваться, понятно, уж не стоит!

– Да ведь если бы они разбирали и критиковали меня как актрису хотя бы даже пристрастно, несправедливо, как теперь, просто из угоды кому-нибудь одному или какой-нибудь там партии, я бы ни слова не сказала; но какое имеют они право задевать меня как женщину, вторгаться в мою личную жизнь, делать разные пошлые намеки!..

– Ну уж это, – сказал Чемезов, пожимая плечами, – отражение наших нравов. Права на это у них, конечно, нет, но так как и запретить им это трудно, то они и пользуются этим.