Артистка

– И хуже всего ведь то, что это страшно влияет на толпу; ведь чуть не у половины из этой толпы нет своих собственных мнений, своего собственного понимания, а есть только мнения той газеты, которую они читают и слова которой потом повторяют! Ах! – воскликнула она вдруг страстно. – Если бы ты знал, как порой мне хочется быть совсем частным, никому не известным, никому не интересным человеком, который живет себе тихо и спокойно в своем углу, и никто не смеет трогать его, никто не смеет врываться к нему ни в душу, ни в жизнь. Право, в другой раз так устанешь от этого вечного стояния пред толпой, что самой простой женщине завидуешь!

– Да, но ведь сделаться такой простой женщиной зависит теперь от тебя самой! – сказал Чемезов усмехаясь. Ольга опомнилась, что выдала себя нечаянно, и, вся вспыхнув, сердито нахмурилась.

– Ах, я не про то говорю! – сказала она нетерпеливо. – Я говорю о тех, которые и не выступали никогда на эту «общественную дорогу», как ты говоришь! О тех, что всегда были только в этой толпе и терялись в ней среди других. А раз попробовав эту общественную деятельность и особенно нашу сценическую… оторваться уже трудно… Это что-то вроде азартной игры в карты! Играешь счастливо – жаль бросить, потому что хочется выиграть все больше и больше; играешь же несчастливо, не хочешь бросить, потому что хочешь отыграться. А хуже всего, – прибавила она, сумрачно сдвигая брови, – когда играл сначала слишком счастливо, а потом начал вдруг проигрываться. Эти игроки опаснее всех!

Чемезов мельком взглянул на нее, но ничего не ответил. Она полулежала на оттоманке, подложив руки под голову, и уныло смотрела на огонь камина; но вдруг лицо ее оживилось и точно повеселело.

– Да, – заговорила она, привставая, – да, конечно, интриги всегда и везде есть, и везде они, конечно, одинаково гадки!.. А у нас, быть может, они даже хуже и сильнее, чем где бы то ни было. Я это по себе знаю… я сама, особенно когда меня раздразнят так, как теперь… способна приняться за них, – проговорила она глухо и не глядя на Чемезова, как бы стыдясь своего признания. – Но все-таки же у нас есть нечто очень важное, чего нет почти ни на какой другой общественной деятельности!

– Что же это такое? – спросил Чемезов с маленьким сомнением. Он думал, что она опять будет говорить о том пресловутом «товариществе», которое будто бы существует между артистами, о чем она так часто и горячо говорила прежде и чему он теперь, по ее же примеру, уже плохо верил. Но она сказала совсем другое.

– Это? Это суд публики! Например, у вас ведь также интриг достаточно, пожалуй, даже не меньше, если не больше еще, чем у нас, – но у вас все происходит келейно, посторонние зрители не допускаются, а публике почти всегда преподносятся уже готовые суждения, иногда даже специально для нее заранее приготовленные, и ей волей-неволей приходится мириться и соглашаться с ними. А мы действуем все-таки, как бы там ни было, пред открытой занавесью, и толпа сама может судить нас, порицать или одобрять, и с мнением этой толпы приходится поневоле считаться. Ведь не все же действительно, как я сказала, только повторяют мнения своих газет! Если хоть одна треть останется самостоятельной и беспристрастной, то и ее уже вполне достаточно для того, чтобы она могла влиять – и очень сильно – на справедливый ход дела! Нас могут всячески затирать, унижать, не давать нам ролей, как мне теперь, одним словом, делать все, чтобы только насильно охладить и отучить от нас публику и всеми неправдами заставить ее понемногу забыть нас; но если она действительно любила нас, то поверь, что, несмотря ни на что, она все-таки не охладеет и не забудет своих любимцев и при случае сумеет так их принять, так выразить им свое сочувствие и эту любовь свою, что, право, одной этой минутой все искупит и за все наградит! А у вас и у всех вообще, у которых занавес никогда не поднимается, а толпа ни в чем не участвует, – подобной минуты быть никогда не может!

– Да, – сказал Чемезов, охотно соглашаясь с ней на этот раз, – у нас этого преимущества, конечно, нет, но к нам ведь оно почти и неприменимо! Оценить талант актера и судить о его игре может более или менее всякий; но чтобы являться судьями и советчиками хотя бы, например, в наших делах, требуется такая подготовка и специальность знаний, которой у большинства из толпы, конечно, не может и быть!

Ольга вдруг замолчала и, увлекшись какими-то своими мыслями, рассеянно остановилась посреди комнаты, видимо даже не слыша его.

В воскресенье она должна была играть в последний раз. Для нее наконец поставили «Медею», к постановке которой она отнеслась сначала вяло и безучастно, потому что прекрасно понимала, что пьеса, подобная «Медее», не могла привлечь много публики в такое время года, когда уже начались спектакли и музыка за городом, куда тянуло большинство. Эта постановка, которой она безуспешно добивалась целую зиму, была как бы насмешкой над ней; ей точно кинули напоследок лакомый кусок, которым было уже слишком поздно утолять голод, чтобы только отвязаться и иметь право говорить потом: «Помилуйте, мы для вас даже “Медею” ставили». Но сейчас, пока она говорила Чемезову о том, как толпа может наградить артиста, ей вдруг пришла в голову новая мысль, почему-то не приходившая раньше.

– Хорошо, так я докажу это на самой себе! Погодите же! – сказала она, мысленно обращаясь с угрозой к кому-то. – Так вы вздумали развенчивать меня, вздумали доказывать, что я какое-то жалкое, бездарное ничтожество, хотя прежде сами чуть что не молились на это ничтожество; ну так посмотрим же теперь; хорошо же, я буду играть так, как не играла еще никогда! Вы решили совсем похоронить меня, сдать в архив, как надоевшую, ненужную больше игрушку, но вы не рассчитали, что я могу еще воскреснуть назло всем вам, так страстно желающим этого! Будем же бороться, будем! Вы сами довели меня до того, что во мне лопнуло наконец терпение и снова проснулась энергия, – и теперь посмотрим, кто еще победит! – И она засмеялась злым, торжествующим и угрожающим смехом и начала взволнованно ходить по комнате, думая о том, как победит она всех их и все их интриги этим последним спектаклем!