Артистка

– И ты еще хочешь, чтобы мы женились! Да разве ты не чувствуешь, как все твои глядят на меня! Как ненавидят! Ведь они вечно будут стоять стеной между нами, вечно будут вооружать тебя против меня! О нет, нет! Если бы я даже и решилась бросить сцену, то все равно нам невозможно было бы обвенчаться!

– Ах, вздор все это! – нетерпеливо прервал ее Чемезов.

В душе он сознавал то же самое, но вопреки всему он не хотел придавать этому значения и, раз решившись жениться на Ольге, хотел во что бы то ни стало поставить на своем. Чем больше было препятствий к исполнению какого-нибудь его желания, тем сильнее всегда хотелось ему добиться своего.

– Вздор! – повторил он, – напротив, тогда-то именно и докончится все это само собой. Они увидят, что дело все равно уже сделано, значит, его не переделаешь, и поневоле успокоятся; а так, чем дольше это продолжать, тем хуже только будет.

Ольга недоверчиво слушала и с сомнением покачивала головой. Но ей было приятно, что ничто: ни родные, ни Hélène, всегда имевшая на него такое влияние, ни даже сама страшная смерть Архипыча не могут поколебать его в желании жениться на ней. И в то же время ей было как-то жутко от сознания такой сильной, упорной воли в нем, которой, как она начинала уже предчувствовать, рано или поздно она должна будет уступить. Ей было и обидно, и страшно думать, что день такой действительно когда-нибудь наступит, – день, в который она всему изменит, от всего отступится, все променяет – на одного человека! Все, что так она любила, чему раньше служила с такой гордостью, так преданно, чему служил ее отец и почти все братья и сестры и чему сама она думала прослужить всю свою жизнь! Что сказал бы теперь на это ее отец? Что он посоветовал бы выбрать ей? Она прекрасно знала – что и заранее краснела и презирала себя за то, что, быть может, выберет не то, что посоветовал бы ей отец! О брате Сергее она не решалась и думать. Между ними прервалась даже переписка, он, видимо, не мог ей простить того, что она бросила Москву, и продолжал сердиться на нее; как же он, значит, будет сердиться и презирать ее, когда она бросит и саму сцену! Все лучшие друзья ее возмутятся и никогда не простят ей такого поступка!

Если бы Чемезов не сказал тогда этих страшных для Ольги слов, что чрез год они должны будут разойтись или обвенчаться, Ольга, конечно, ни одной минуты не остановилась бы на мысли оставления сцены. Но эти слова пугали и мучили ее; она знала его характер и знала, что он действительно способен будет разойтись с ней. Разойтись! То есть навсегда потерять его – никогда больше не видаться с ним, сделаться ему чужой, совсем чужой! И это теперь, когда все ее существо как бы слилось уже с ним, когда для нее нет почти самой жизни без него, когда в ней развилась какая-то непреодолимая потребность видеть его каждый день, знать каждый час его жизни, – и вдруг разойтись! Разом оторваться от всего! И конечно, его сейчас же тогда женят; все родные воспользуются таким удобным моментом и нарочно, чтобы только не дать им снова сойтись, постараются употребить все усилия, чтобы как можно скорее женить его! Да, вероятно, и он сам тогда, чтобы отомстить ей и скорее только забыть ее, не станет больше противиться этому. И, как бы дразня и мучая себя еще больше, Ольга представляла себе эту не существующую пока, но уже страшную и ненавистную ей женщину, которая заменит ему ее, получив все ее права на него, которая, быть может, так привяжет его к себе, что вытеснит даже само воспоминание о ней, Ольге! И он будет любить ее, будет ласкать так же, как любит и ласкает теперь ее! У них будут дети, – эти дети, которых он так желает и, боже мой, боже мой, и это будет уже не на какой-нибудь жалкий год, много два, как с нею, а на всю жизнь! А она! Что будет тогда для него она! Просто одна из интриг молодости!..

Когда все эти мысли приходили ей в голову, – что особенно часто случалось в бессонные ночи, когда все кругом ее успокаивалось и засыпало, и одна она, терзаемая ими, не могла заснуть, – на нее нападала тогда такая жестокая тоска и отчаяние, что она металась на постели вся в холодном поту, не зная, чем заглушить эту муку страшной ревности и какой-то почти физической боли, находившей на нее в такие минуты… И опять, опять она останется одна! И это уже не смолоду, когда вся жизнь еще впереди, когда нестрашно быть одной, а теперь, когда ей уже тридцать лет и жизнь идет на поворот к спуску! Когда все лучшее уже прожито и ждать нового почти нечего… Ну что же! Начнется угар, «прожигание» жизни; ведь надо же наполнять чем-нибудь ее, эту жизнь, эту ноющую пустоту, а главное, заглушить как-нибудь все эти страшные мысли… На новую любовь, на страсть, на простое даже увлечение, только настоящее, искреннее, живое, какие бывали прежде, у нее уже не хватит ни сил, ни желания. Да и как пошлы кажутся ей теперь все эти увлечения теперь, когда она узнала настоящую любовь! Как могла она идти на них прежде и даже находить в них какую-то прелесть! Она краснела, стыдясь самой себя, при одном воспоминании о них. А между тем, едва узнают, что она «свободна» – боже мой, какое это отвратительное слово: «свободна», точно дом какой-то, который «свободен от постоя» и должен обязательно отдаваться внаймы! – и вот, как только узнают, что она снова «свободна», сейчас же начнутся опять все эти пошлые, отвратительные ей теперь ухаживания…