Артистка

XXIV

В жизни Ольги настала тяжелая эпоха. Она думала отдохнуть за время поста, но все сложилось так, что отдыха и спокойствия оказалось еще меньше, чем за время сезона. Прежде всего, ее страшно поразила смерть Архипыча, за которую в душе ее поднимался какой-то невольный тяжелый укор и сознание своей косвенной вины. Эта ужасная смерть отразилась даже и на ее отношениях с Чемезовым, внеся в них что-то тяжелое и как бы укоряющее их обоих.

– Боже мой! – с ужасом сказала она, когда Чемезов только что рассказал ей об этом. – Это он нарочно сделал… назло мне… чтобы отомстить и мучить меня потом всю жизнь!

– Как тебе не стыдно говорить такие вещи! – с упреком сказал Чемезов, хотя в душе сознавал, что в этом есть доля правды.

На него эта смерть подействовала еще сильнее, чем на Ольгу, на которую вообще все впечатления действовали со страшной силой, но зато скоро и сглаживались. Чемезов долгое время не мог освободиться от гнетущего, все отравлявшего ему состояния духа, которое усилилось еще более от того, что на другой день после этого известия Зина заболела довольно серьезно и больше двух недель была в опасности. Елена Николаевна, видимо, крепилась, пересиливая себя, и все время нежно ухаживала за сестрой, но вид у нее был такой угнетенный, что Чемезов боялся за нее еще больше, чем за больную Зину. Они уже не поднимали больше никаких неприятных объяснений и разговоров, как бы молча сговорившись пощадить друг друга на это тяжелое время. Чемезов, у которого, под влиянием всего случившегося, вернулась к сестре вся прежняя глубокая нежность, старался избегать каждого неосторожного слова, которое еще больше могло бы расстроить ее. Он чувствовал сам, хотя старался не замечать этого и не думать о том, что после смерти Архипыча между ним и Ольгой словно что-то оборвалось, тогда как Hélène опять стала гораздо ближе ему. Порой в голове его невольно мелькала мысль, которой он не хотел верить, отгоняя ее прочь, но которая все-таки приходила ему в голову, мысль, что, быть может, Hélène и няня правы, говоря, что Ольга принесла несчастие в их семью, такую мирную, любящую и счастливую прежде.

Конечно, Ольга не была виновата в том, что угрюмый и упрямый старик, всегда склонный к меланхолии, так ужасно покончил с собой, и, конечно, она не была виновата также и в том, что на юную, впечатлительную Зину так сильно подействовали истории последнего времени. Не была она виновата и в том, что Hélène, в сущности, совсем не зная ее и построив свое мнение о ней почти теоретически, с чисто женским упорством не хотела отрешиться от него и тем только усложняла положение, мучая и себя, и других. Но… но тем не менее, не будь Ольги – не было бы и всех этих неприятных последствий.

Чемезов видел, что все его родные, с няней во главе, смотрят теперь на Ольгу как на причину смерти Архипыча и еще больше вооружились против нее. Няня даже прямо называла ее «убийцей» и относилась к ней с такой злобой и ненавистью, что Чемезов каждую минуту опасался какой-нибудь новой истории. Ничего нет хуже, как положение мужчины, очутившегося среди ненавидящих друг друга, но любящих его женщин, которые вдобавок еще имеют большие или меньшие права на него. А именно в таком положении очутился Чемезов, и как это ни странно, но именно это-то неприятное положение и спасало его. Как на человека, склонного к сосредоточенности и в то же время нервного, на которого впечатления действовали с усиливающейся, а не уменьшающейся по мере времени силой, смерть Архипыча – не будь этого неприятного положения «между двух огней», как говорила Ольга, – подействовала бы еще сильнее, тогда как теперь все главные его заботы и старания сосредоточивались только на том, чтобы как-нибудь примирить и смягчить этих ненавидящих друг друга, но любящих его женщин. Он должен был постоянно быть настороже и с Ольгой, которая стала страшно раздражительна и обидчива, и с Hélène, один убитый вид которой глубоко огорчал его; а тут еще старая няня каждую минуту порывалась наговорить Ольге неприятностей. Все это утомляло и раздражало его, мешая работать, и он был почти доволен в те дни, когда не видел ни Ольги, ни Hélène. Они были ему по-прежнему дороги, к тому же и каждая из них по-своему искренне страдала теперь из-за него, и потому, любя и жалея их, он поневоле прощал им все то, чем они мучили его, и старался не только сам терпеливо пережить это тяжелое время, но и им еще помочь переживать его.

Труднее всего было ему с няней. В ней не было ни спокойной сдержанности Hélène, ни врожденной деликатности Ольги. Она плакала и жаловалась по целым дням на свою судьбу, и жалела, кажется, не столько Архипыча, сколько саму себя, ожидая теперь и себе всяких бед и несчастий. Ей точно доставляло какое-то удовольствие мучить Чемезова своими жалобами и слезами.

– Что же, – как-то многозначительно и таинственно говорила она, точно намекая на то, что и с ней может то же случиться, хотя знала прекрасно, что с ней этого никогда не может случиться, хотя бы уж из-за одного того, что она считала это самым страшным и незамолимым грехом. – Что же, человека до всего довести можно; и не рад, да сделаешь!..

Одна Настасья ничуть, кажется, не смутилась и не огорчилась смертью своего врага.

– Туда ему и дорога! – злобно проговорила она раз, когда няня начала ей жаловаться и рассказывать об их «несчастье». – Недобрый человек был – недоброю смертью и помер, – сказала она, даже не перекрестившись.

Няня страшно разобиделась и рассердилась на нее за это.

– Ну, – сказала она также озлобленно, – чрез вашу-то барыню и всем туда дорога, пожалуй, будет! Кто уж с ней до добра дойдет!

С этих пор приязненные отношения между ними кончились, и Настасья поклялась, что ноги ее здесь больше не будет.

– Воля ваша, матушка Ольга Львовна, а я туда больше не пойду! – заявила она, придя домой. – Кого хотите теперь туда посылайте, а уж меня увольте!

– Что там еще такое? – хмурясь, спросила Ольга, и хотя Настасья ничего ей больше не рассказала, а сама она не стала расспрашивать ее, но тем не менее она и без рассказов прекрасно поняла, «что именно там еще случилось», и действительно перестала с тех пор посылать туда Настасью со своими поручениями.

Раз как-то, когда Ольга сама услышала одно из подобных няниных замечаний, которое та проговорила почти за спиной ее, она не выдержала и при свиданье с Чемезовым воскликнула: