Артистка

– Чем же она погубила его… это так только кажется тебе, Hélène, – сказала Зина, не видевшая никакой еще погибели в том, что Ольга с Юрием любили друг друга.

Елена Николаевна рассмеялась недобрым сухим смехом, в котором слышалось рыдание.

– О, глупая, глупая! – воскликнула она горько. – Конечно, ты этого еще пока не понимаешь, да и все вы не хотите понимать и говорите, что это только мне «так кажется»! Ну что же – погодите, чтобы и он в один прекрасный день покончил бы с собой так, как покончил уже Архипыч, тогда и вы, быть может, поймете это!

– Архипыч? – с ужасом, угадывая по лицу сестры что-то новое, страшное, прошептала Зина, начиная вдруг понимать, почему так расстроила Hélène эта смерть старого Архипыча.

– Да, Архипыч! – с каким-то наслаждением воскликнула Елена Николаевна, и, схватив со стола конверт с каракулями Савелия Петровича, бросила его на колени к Зине. – Да, Архипыч! – повторила она решительно. – Я не хотела говорить тебе этого… Я, как ребенка еще, щадила тебя от этого ужаса; но теперь я не буду скрывать – нарочно, чтобы ты узнала, какова эта женщина и до чего она доводит людей. Да, Архипыч умер не своей смертью, а повесился! Повесился потому, вероятно, что не желал видеть дольше весь этот срам, раздор и несчастие нашей семьи, которой он столько лет был верным слугой! И все вы, конечно, станете утверждать, что она тут опять ни при чем, что это даже опять-таки же одна я скорее во всем виновата, потому что я отправила его в деревню «в ссылку», как изволил выразиться тогда Юрий; а я говорю и буду говорить, что и тут виновата одна она и что Архипыч – не последний; что в конце концов она всех нас постепенно погубит! И тогда только вы наконец поверите мне и согласитесь со мной, а раньше, конечно, пока гром не грянет, мы ведь не перекрестимся!

Зина, уже не пытаясь ни заступаться больше, ни оправдываться, только молча плакала, и какой-то безотчетный страх и к Ольге, и к сестре все сильнее охватывал ее под влиянием всех этих страшных слов. Но Елена Николаевна только на мгновение пожалела ее. Она смутно сознавала, какой страшный вред приносит она теперь сестре. Вся ненависть ее к этой женщине, которую она так давно затаивала в себе, как бы прорвалась наконец каким-то бурным потоком, и она чувствовала сама, что уже не может ни сдержаться, ни опомниться, хотя, быть может, и будет потом жестоко раскаиваться и упрекать себя.

– Ну, погляди же, погляди же сама! – страстно воскликнула она, как бы все еще не удовлетворившись тем, что уже высказала. – Что дала эта женщина нашей семье? Посмотри, убедись сама: Архипыч удавился; у Юрия вся жизнь исковеркана, и бог весть еще, чем он кончит; у меня за весь этот год не было дня полного покоя; мне все отравляла одна мысль об этой женщине; я вечно, каждый день, каждый час ждала из-за нее какого-нибудь несчастья. У няни тоже дня без слез не проходит, и, без сомнения, кончится тем, что и она на старости лет принуждена будет так же уйти от Юрия, как уже ушел Архипыч. Наконец, твоя же подруга Мери, добрая, прекрасная девушка, с которой Юрий мог бы быть так счастлив, и та опять-таки несчастна из-за этой же все женщины! Ну кому из нас принесла она счастье, радость или просто хоть один покой только? Да и ты сама, ты, которую я так бережно оберегала от всего вредного, дурного, наталкиваешься вдруг опять из-за нее же на эту сегодняшнюю тяжелую сцену, которая, быть может, в один день испортит в тебе доверие к жизни больше, чем целый год страдания! И хорошо еще, если только этим кончится; а если твоя ослепленная влюбленность в нее пойдет все дальше и дальше, если она начнет все больше приобретать над тобой свое вредное влияние, вооружит тебя окончательно против меня, заставит тебя обманывать меня, постепенно испортит тебя, и весь тот долголетний труд мой, который я вложила в твое воспитание, за которое до сих пор я всегда могла с чистою совестью дать ответ и нашим матери и отцу – там и твоему будущему мужу – здесь! И все это сделала она, эта отвратительная женщина! И бог весть, что еще она наделает впереди… А они еще хотят, чтобы я любила ее, чуть ли не уважала даже! О, глупые, глупые, если бы только вы поняли, куда вы все идете из-за нее!

Елена Николаевна наконец замолчала и, походив еще немного, утомленно опустилась в кресло, уныло глядя перед собой куда-то в пространство.

Зина тоже ничего не говорила, потому что все в ней разом как-то спуталось, и она сама не знала теперь, кому и чему ей верить: Hélène ли, которой она с детства так безусловно привыкла во всем верить, или Ольге, которую почти не знала, но к которой безотчетно, наперекор всему, стремилось все ее существо. Только к тому чувству обожания Ольги, которое она питала прежде, примешалась теперь доля невольного ужаса и какого-то страха; она не знала, что ей делать, что говорить, и только, как испуганный ребенок, молча тихо плакала и боялась поднять глаза на изменившееся, сделавшееся каким-то чужим ей и страшным лицо сестры.

В эту минуту послышались чьи-то шаги – и вошел Чемезов.

Он быстро и внимательно оглянул обеих сестер и тотчас же понял, что объяснение между ними уже произошло – и произошло, по-видимому, очень бурно.

– Ну, – сказал он, нахмуриваясь и в то же время с невольной тревогой вглядываясь в Hélène, – я пришел, кажется, слишком поздно: вы уже успели переговорить…

– Да, мы уже успели переговорить, и ты можешь идти теперь, Зина! – холодно и окончательно овладевая собой, проговорила Елена Николаевна.

Зина покорно встала и вышла, по дороге мельком подняв на брата свои заплаканные и упрекающие, как ему показалось, глаза.

Чемезов дал ей выйти и внутренне приготовился к тяжелому объяснению.

– Итак, Hélène, – начал он не совсем неуверенно, – ты уже все знаешь.

Елена Николаевна прервала его.

– Да, я уже все знаю, – сказала она устало, но твердо, и в глазах ее снова блеснул огонек, – и нахожу себя слишком утомленной для того, чтобы продолжать опять этот разговор. К тому же он и совершенно бесполезен…

Чемезов задумчиво, с хмурым выражением в лице, помолчал минуту, как бы решаясь на что-то про себя.

– Да, – сказал он полустрогим, полутревожным голосом, видимо, стараясь быть в то же время спокойнее. – Да, но ты не знаешь самого главного, то, чего я теперь не хочу скрывать от тебя больше. Я, вероятно, в более или менее непродолжительном времени женюсь на Ольге, а потому ты поймешь теперь и сама, что встреча и знакомство их с Зиной принимают совсем иной характер!

Бледное лицо Hélène чуть-чуть вспыхнуло, и в уголках рта что-то болезненно дрогнуло.