Артистка

– Ну, пойдем… – согласилась неохотно Елена Николаевна.

Они вошли в комнату Hélène, и Зина чувствовала, как сильно бьется ее сердце. Она не знала, хотя придумывала целую ночь и утро, с чего начать ей свое признание, и сознавая, что все равно ничего не придумает, решилась начать прямо с того главного, что было, в сущности, и самое страшное.

– Леночка, – сказала она тихо, но довольно твердо, – я встретилась вчера у Юрия с Ольгой Львовной Леонтьевой и… я познакомилась с ней.

Елена Николаевна молча, как ошеломленная, стояла перед ней.

– А! – проговорила она наконец глухо. – Так… это, значит, он нарочно все подстроил.

– Нет, нет, Леночка! – воскликнула пылко Зина, не желавшая, чтобы из-за нее обвиняли других. – Он ни в чем не виноват! Все вышло случайно…

И, путаясь и сбивая саму себя от волнения и поспешности, Зина начала рассказывать, как она сидела в гостиной, дожидаясь Юрия, которого задержали в какой-то комиссии, как раздался звонок, и вместо брата вошла вдруг Ольга…

– Отчего же ты не уехала тотчас, как только она вошла? – спросила Елена Николаевна, вглядываясь в нее теми страшными теперь для Зины глазами, которых она заранее так боялась.

– Я не знаю отчего… так… – тихо сказала Зина, боясь смотреть в эти глаза и думая, рассказать ли сестре все, все, как было, или удовольствоваться лучше тем, что просто признаться ей только в самом факте знакомства. Но природная правдивость ее возмутилась против этого, и ей казалось, что если она утаит что-нибудь из своего вчерашнего поступка, то это будет изменой Ольге и жалкой трусостью.

«Нет, – сказала она себе, опять невольно возмущаясь против своей подчиненности, – я не могу видеться больше с Леонтьевой, если мне не позволят этого, но зачем же я должна скрывать, что люблю ее! Разве я не могу любить кого хочу!»

– Да я и не хотела уезжать, Hélène! – твердо, стараясь быть спокойной, сказала она. – Я, напротив, давно хотела… познакомиться с ней… Я всегда любила ее.

Но когда она сказала эти слова и взглянула в лицо Hélène, Зина поняла, какой страшный удар нанесла ей, и невольно остановилась, боясь продолжать.

– Ну, что же дальше? – холодно, с какой-то недоброй усмешкой в глазах, сказала Елена Николаевна на вид довольно спокойно.

Она встала с кресла и, пока Зина откровенно и подробно, стараясь быть вполне добросовестной, рассказывала, – молча ходила по комнате, не прерывая ее больше ни одним словом и только зябко и нервно, точно ей все было холодно, куталась в свой большой теплый платок. Только когда Зина дошла до того места, как, уведенная няней, она снова вернулась в кабинет и бросилась к Ольге, Елена Николаевна молча на одно мгновение остановилась пред ней, и в глазах ее было столько страдания, что сердце Зины невольно сжалось; Зина не выдержала и протянула к сестре руки, точно моля простить ей.

– О, Леночка! – воскликнула она, плача и чувствуя себя теперь бесконечно виноватой пред сестрой. – Я лучше не буду больше рассказывать.

– Нет, рассказывай! – твердо проговорила Елена Николаевна. – Если ты могла все это делать, то почему же не можешь теперь говорить об этом? – спросила она с горечью в голосе и снова начала ходить по комнате, кутаясь в свой платок.

Тогда Зина уже, как бы в наказание себе, стала рассказывать дальше, мучаясь сама каждым своим словом, заставлявшим страдать Hélène.

Она не рассказала только своих разговоров с Ольгой об Алеше и о женитьбе на ней Юрия, но не скрыла ни того, что они целый час сидели обнявшись, ни того, как она просила Юрия обнять их обеих вместе с Ольгой… ни даже того, что хотела бы всегда продолжать с ней не только знакомство, но дружбу, потому что со вчерашнего вечера еще больше полюбила ее.

Когда Зина кончила и замолчала, Елена Николаевна ничего ей не сказала и по-прежнему молча ходила взад и вперед по комнате.

Зина уныло просидела несколько минут, покорно ожидая ее приговора, и это молчание было ей ужаснее всего. Она предпочла бы лучше, чтобы Hélène как-нибудь ужасно наказала бы ее и осыпала ее упреками, только не молчала бы так теперь.

– Леночка… – решилась она наконец сама позвать ее, – что же…

– Что? – отрывисто спросила Елена Николаевна. – Что? – И она остановилась прямо пред Зиной со сложенными на груди руками.

– Да что же ты ничего не говоришь!.. Господи! Все лучше, чем это…

– А что же мне говорить тебе, Зина, что? – крикнула Елена Николаевна с какой-то несвойственной ей страстностью. – Что? Разве я не вижу, не понимаю, что ты уже вся, всей душой предалась этой отвратительной женщине!

– О, Hélène!

– Да, да, отвратительная, ужасная женщина! Столько зла всем нам наделать! В год, в один какой-нибудь год, всех рассорить между собой, все испортить, все разрушить. Вредная, скверная женщина, которая только приносит раздор и несчастье тому дому, в который втирается! И я имею полное право ненавидеть ее и не желаю даже скрывать этого, хотя бы все вы влюбились в нее и предались бы ей всей душой!

Елена Николаевна говорила это почти кричащим голосом, с каким-то точно наслаждением, высказывая наконец то, что так долго таила про себя. На минуту она замолчала, как бы задохнувшись от волнения, и несколько мгновений ходила молча, только тяжело дыша и с гневно горящими глазами на возбужденном лице. Зина тихо плакала, не смея уже больше ничего ей возражать; никогда еще в жизни не видала она свою спокойную сестру рассерженной и взволнованной до такой степени, и это невольно пугало ее.

– Ну что же, – начала снова с неестественным спокойствием Елена Николаевна, – что же, она отняла у меня уже брата, – теперь, вероятно, отнимет также и тебя.

– О, Hélène! – жалобно воскликнула Зина, но Елена Николаевна с горечью перебила ее.

– Разве я не понимаю, что и ты уже успела влюбиться в нее, что и ты, как Юрий, почти готова уже бросить для нее дом и семью и бежать за ней, как побежал он, если только она пожелает поманить тебя! Разве я не вижу, не понимаю, как ты в душе обвиняешь и упрекаешь меня теперь и во всем оправдываешь ее! Ну что же, обвиняй, беги за ней, сторонись от меня, как уже сторонится Юрий, – все это я давно уже ожидала, и меня это нисколько не поразит. Вчера Юрия, сегодня тебя, завтра мужа, а там, быть может, даже и самых детей моих, потому что когда одна такая вредная женщина вотрется в семью, то все и все окончательно погибают один за другим!

– Но кого же она погубила? – робко, желая все-таки хотя немного заступиться за свое бедное божество, спросила Зина.

– Кого? Брата твоего – первого!