Артистка

XXIII

Когда на другой день, после встречи с Ольгой у брата, Зина проснулась, – она уже не чувствовала больше спокойной уверенности в себе, и перспектива объяснения с сестрой уже не представлялась ей такой легкой и простой, как накануне. С вечера она долго не могла заснуть, придумывая все, что скажет сестре в оправдание, и притом не столько в свое личное оправдание, сколько в защиту Ольги, своего милого божества, с которым ей так хотелось примирить Hélène. Она мечтала, вся разгоревшись от волнения, как они примирятся благодаря ей; как полюбят потом друг друга (потому что ей казалось, что просто нельзя, узнав Ольгу, не полюбить ее); как будет рад и благодарен ей, Зине, Юрий, – и как он потом женится на Ольге, а она выйдет за своего Алешу, и они заживут все вместе, тремя семьями, так мирно и хорошо, что всем будет радостно смотреть на них. Ей хотелось теперь же, ночью, дождавшись возвращения Hélène, пойти и рассказать ей все это, – она чувствовала, что теперь оно вышло бы гораздо лучше, чем, быть может, выйдет завтра утром, – но теперь им помешал бы Аркадий Петрович, при котором она не могла говорить так, как могла бы говорить с глазу на глаз с сестрой. Наконец она заснула, но и во сне как-то тревожно и смутно продолжала видеть все ту же Ольгу и все то же объяснение с сестрой, которое все сильнее и сильнее начинало смущать ее. Первое, встревожившее Зину при пробуждении впечатление было сознание какой-то вины, за которую ей предстоял ответ; она вспомнила все и невольно смутилась. Ей представилось лицо Hélène, изумленное и гневное, когда она начнет рассказывать ей о вчерашнем происшествии, а главное, ее глаза, такие милые и ласковые в обыкновенное время и такие страшные для Зины всегда, когда она чувствовала что-нибудь на совести.

Она одевалась медленно, нарочно оттягивая от себя страшную минуту, и хотя любовь к Ольге нисколько не уменьшилась в ней, и даже намерение открыто сойтись с ней, как только сама она, Зина, выйдет замуж, было по-прежнему твердо и ясно для нее, но она уже не мечтала, как ночью, ни примирить ее с Hélène, ни получить благодарность Юрия, и в глубине души предпочла бы даже, чтобы все случившееся накануне оказалось бы только сном, и никакого бы объяснения с сестрой ей теперь не предстояло.

Когда она вошла в столовую, дети уже отпили чай, и там были только Елена Николаевна и Аркадий Петрович, оба с какими-то растерянными, взволнованными лицами, и в ту минуту, когда Зина вошла, Аркадий Петрович, ходивший по комнате и как-то нервно размахивавший руками, резко говорил жене:

– Я говорил, что не следует посылать его туда!

– Ты ничего не говорил! – не менее резко сказала Елена Николаевна. Она была очень бледна и нервно вертела в руках, стуча им по столу, какой-то конверт с письмом, на котором Зина узнала безграмотные каракули Савелия Петровича, их сосновского управляющего.

При входе Зины они сразу замолчали, и сердце Зины замерло от страха при виде их бледных, взволнованных лиц. Ей пришло в голову, что няня или Юрий уже опередили ее, и Hélène знает все. Она смущенно, боясь встретиться с глазами сестры и чувствуя во всех своих движениях какую-то непривычную робость и стесненность, поздоровалась с ними и взяла свою чашку.

Супруги, видимо, не желали продолжать при ней разговор и молчали оба тем неестественным, напряженным молчанием, которое воцаряется всегда при подобных случаях. Аркадий Петрович вскоре, однако, простился и ушел на службу.

Зина видела, что у Hélène такой расстроенный вид, какой мог явиться только от чего-нибудь очень серьезного, но, судя по разным мелким признакам, Зина начала убеждаться, что это «серьезное» относится, кажется, не к ней.

– Что-нибудь случилось, Hélène? – робко, не зная, с чего начать свое несчастное объяснение, приходившееся к тому же так не вовремя, спросила Зина.

Елена Николаевна молча, не переставая нервно играть письмом, кивнула ей головой.

– Что-нибудь неприятное, Hélène? – еще тише, боясь услышать именно то, что теперь ей было всего страшнее, спросила опять Зина.

– Очень… – слегка дрогнувшим голосом сказала Елена Николаевна, и Зина заметила, что она ответила не сразу, а как будто подумала сначала, отвечать ли ей.

– Что же, Hélène?

– Архипыч умер.

Зина невольно вздрогнула и ахнула: она ожидала всего, только не этого…

– Боже мой!.. Архипыч… Да от чего же?

Елена Николаевна опять ответила не сразу.

– Так… – сказала она наконец уклончиво, – он стар уже был, давно хворал…

– Это ужасно! – воскликнула Зина, стараясь с чувством какого-то панического ужаса представить себе Архипыча мертвым в гробу, с закрытыми глазами и холодными, сложенными на груди руками.

– Ужасно… – повторила она, вся содрогаясь от сознания смерти того самого человека, которого так привыкла видеть живым; до сих пор как-то так случалось, что даже более хорошие знакомые Зины почти не умирали, и смерть всегда казалась ей чем-то таким бесконечно отдаленным, что точно не могло коснуться ни ее, ни ее близких, – и Архипыч был первый близкий ей человек, поразивший ее своей смертью.

Она молчала, забыв даже о предстоящем объяснении с Hélène и думая только о том, что Архипыч лежит теперь уже где-то в земле, зарытый со всех сторон, и что больше уже никогда и никто не увидит его… А его коричневый фрак, старые ржавые очки, перевязанные на переносье ниточкой, остались и лежат, верно, по-прежнему на своих местах в его комнате… И ей было дико и странно, и чуть даже не смешно – думать, что эти старые безобразные очки лежат по-прежнему на комоде, а самого Архипыча уже зарыли куда-то в землю…

Елена Николаевна тоже сидела молча и думала о чем-то про себя с понурым, печальным выражением на побледневшем и сразу осунувшемся лице. Но вдруг она встала и пошла в свою комнату; тогда только Зина вспомнила, что самое неприятное еще впереди и что откладывать этого дольше нельзя. Она тоже поспешно встала и пошла за ней.

– Hélène, – смущенно начала она, догоняя сестру, – мне надо тебе… что-то сказать…

– После, Зина, после! – как-то утомленно, отстраняя ее, сказала Елена Николаевна.

– Нет, нет, – перебила ее Зина почти с мольбой, – мне надо сейчас же, Леночка, сейчас!..

Елена Николаевна мельком взглянула на нее и пожала плечами. Она, очевидно, не верила, чтобы у Зины могло быть что-нибудь действительно серьезное, и чувствовала себя слишком расстроенною, чтобы говорить о каких-нибудь пустяках. Но Зина понимала, как это серьезно, и решила лучше теперь же открыться сестре, чем тянуть дольше это ужасное положение какой-то лжи, тайны и страха.