Артистка

Тогда он сел тут же, подле нее, в амбразуре окна и, крепко сжимая ее руки в своих руках, начал рассказывать ей нервно и взволнованно, ни в чем не щадя себя и не скрывая от нее ни сомнений своих, ни колебаний, ни одной дурной мысли, в каком-то страстном желании полной исповеди пред ней, – все, что передумал и перечувствовал, прежде чем окончательно пришел к этому решению. Он не скрыл от нее ничего: ни того, как боялся сначала связать навсегда свою жизнь с нею, не доверяя тому, что из нее выйдет хорошая жена, которая могла бы всегда поддержать его в тяжелую минуту и жить с ним одними радостями и горестями, слиться в одних интересах и взглядах. Он не скрыл от нее даже того страха перед неприятностями, которых ожидал и по службе, и с родными, в случае их брака, и признался ей, как постепенно, несмотря на все доводы против, он так привык к этой мысли, что полюбил ее, и она стала его горячим желанием, его мечтой, расстаться с которою ему уже трудно. Он хочет, наконец, чтобы они могли ни перед кем больше не прятаться, никого не бояться, и главное, чтобы она не подвергалась больше разным оскорблениям из-за него. А если его родные и друзья не пожелают примириться с их браком, то и не надо! Примирятся когда-нибудь впоследствии… А сам он много уж думал обо всем этом и верит, что они будут вполне счастливы хорошим, настоящим счастьем, которое искупит им те жертвы, которые они сделают друг для друга, вступая в этот брак… Он чувствует, что они никогда не раскаются в том, и с каждым годом все больше будут привязываться друг к другу…

Ольга слушала его с бледным, страдающим лицом, по которому катились слезы, и молча целовала его руки; но когда он кончил и, приподняв ее голову, посмотрел на нее взглядом, полным любви и ожидания, она заплакала сильнее и опять покачала головой.

– Нет, нет, – сказала она опять, – не надо этого… не надо…

– Нет, надо, Ольга, надо, – прервал он ее серьезным, почти строгим голосом, – надо, потому что это даст наконец покой и тебе, и мне. Неужели же тебе самой не противна вся эта фальшь, ложь, притворство на каждом шагу, в которых мы постоянно живем теперь? И для кого, для чего мы все это делаем?

– Нет, – сказала она с отчаянием, – и противна, и надоела, и измучила, но лучше, во сто раз лучше эта ложь и мука, чем то, что ты хочешь! Да разве ты сам не чувствуешь, не понимаешь, что в этом будет несчастье, страшное, непоправимое несчастье и для тебя, и для меня?.. О, милый, милый мой, не надо этого! Я лучше всю жизнь твоей слугой, рабой буду, все, что прикажешь, что захочешь, все, все отдам тебе, только оставь мне это… оставь… оставь…

И она со страстным рыданием упала пред ним на колени и ловила его руки, прижимая их к своим губам, точно вымаливая у него себе жизнь.

– Ольга, – сказал он, с глубокой жалостью смотря на нее, – ведь я же не говорю, что это должно быть сейчас же, чтобы ты завтра же сразу бросила свою сцену! Ну, я согласен ждать и буду ждать терпеливо, пока ты наконец решишься; но я должен знать, чего жду; должен знать, что в конце концов это будет, и ты понемногу готовишься к тому… А так это не жизнь, это мука какая-то.

– Боже мой, боже мой! Зачем ты, Юрий, искушаешь меня? – воскликнула она, почти с ненавистью отталкивая его. – Ведь ты знаешь, что я никогда, никогда не могу этого сделать; зачем же ты мучаешь меня, зачем искушаешь, когда мне и без того так трудно бороться с собой?..

– Да зачем эта борьба, для чего она, Ольга? – воскликнул он, сжимая ее руки. – Ведь ты сама создаешь себе эту борьбу, сама нарочно увеличиваешь ее; а на самом деле ее нет и быть не может! Или ты любишь меня больше сцены – и тогда нет борьбы, или ты сцену любишь больше меня – и тогда ее тоже нет… Выбирай сама, что ты предпочитаешь; но если это будет тянуться так всю жизнь, то… то нам лучше разойтись совсем…

Она вскрикнула и с ужасом взглянула на него.

– Да, Ольга, да, – повторил он твердо, – что-нибудь одно! Ну вот, я даю тебе целый год на размышление и на подготовку, а чрез год ты сама мне скажешь, что выбираешь…

– Да ведь жили же мы без этого и были счастливы! – воскликнула она с упреком за то, что он точно не признавал больше этого счастья.

– Да, но тогда мы будем еще счастливее, потому что то будет настоящее, спокойное, законное счастье, с которым не надо будет ни прятаться, ни лгать… Но… пока мы больше не станем об этом говорить… ты слишком взволновалась, – сказал он, ласково приподнимая ее и целуя в заплаканное лицо.

– Не будем лучше никогда об этом говорить! – сказала она тоскливо.

– Нет, Оленька, – сказал он, обнимая ее, – мы об этом теперь часто будем говорить, только не сейчас. – И в лице его мелькнуло торжество человека, предчувствующего свою победу.

Но Ольга взглянула на него с такой глубокой тоской и почти враждебностью во взгляде, что предчувствие Чемезова в скорой победе невольно поколебалось.