Артистка

XXII

Проводив Зину, Чемезов вернулся домой, где его ждала Ольга. Он шел домой, обдумывая все случившееся сегодня вечером и под влиянием того особенного растроганного чувства, которое охватило его с той минуты, как Зина подбежала вместе с ним к Ольге и заставила его обнять их обеих, в голове его окончательно созрело и окрепло то решение, о котором он прежде едва решался думать.

– Я скажу ей это сегодня… пора все это кончить наконец… – сказал он себе, отворяя свою дверь.

Ольга вышла к нему навстречу, и в том первом взгляде, который она кинула на него, было такое робко-виноватое выражение, что он понял, что она боится и не знает, простил ли он ее действительно или только при Зине пересилил себя; но уже не к борьбе с ним готовилась она теперь, а заранее покорно сдавалась ему.

И ему стало больно за нее, за то, что она чувствует и даже должна чувствовать себя виноватой в случаях, подобных сегодняшнему. Что, в сущности, могло быть естественнее того, что женщина, которая для него была дороже всего на свете, познакомилась с его сестрой, и они полюбили одна другую? А между тем это оказывалось не только неестественным и нежелательным, но как бы даже настолько дурным с ее стороны поступком, что она должна была сознавать себя виноватой.

Он молча, с особенно нежным чувством, обнял ее, и никогда еще не была она ему так близка, так дорога и в то же время так мучительно, до слез, жалка ему.

– Ты не сердишься? – тихо, с недоверчивой радостью, ловя его нежный взгляд, спросила она.

Он покачал головой и, еще крепче прижав ее к своей груди, молча поцеловал ее лицо, глаза и руки… Ольга пытливым, тревожно-радостным взглядом всматривалась в него, чувствуя, что с ним происходит что-то особенное, но еще неясно понимая, что именно…

– Ольга, – сказал Чемезов тихо, но решительно, – мы должны пожениться.

Она вся вздрогнула, и из груди ее вырвалось только одно тихое, короткое: «А!» – но в этом восклицании был и восторг, и испуг, и изумление.

– Да, Оленька. Я хочу, чтобы ты стала моей женой! – сказал он, осыпая нежными поцелуями ее побледневшее лицо.

– Нет, нет, – сказала она чрез силу, потому что у нее вдруг пропала всякая сила и власть над собой, – нет-нет… тебе не такая… жена нужна, нет… – И она сделала последнее усилие, чтобы привстать и отойти от него, точно для того, чтобы стряхнуть с себя это сладкое, одуряющее опьянение, в котором ей так хорошо было лежать в его руках, чувствуя на лице своем его поцелуи, и слушать эти страшные и вместе прекрасные для нее слова. Но она только пошатнулась и еще крепче прижалась к нему.

– Вздор, вздор! – сказал Чемезов нетерпеливо, отвечая как бы не ей, а кому-то другому на старые, надоевшие ему уже возражения, которых он не хотел больше слушать. – Вздор! – продолжал он, прижимая ее к себе и говоря тем тихим, почти нежным шепотом, каким говорил с ней только в минуты особенной ласки. – Именно такая и нужна… ты, сама ты нужна… Все это вздор, и мы должны жениться… ты оставишь сцену…

Но она дико вскрикнула и вдруг разом вырвалась из его рук.

– Никогда! – воскликнула она страстно. – Никогда!

И она взволнованно отошла от него на другую сторону комнаты, и сила разом вернулась к ней… Она боялась оставаться теперь подле него, боялась той страшной власти искушения, которая была в нем для нее. И нарочно отошла дальше к окну и прислонилась горячим лбом к холодному стеклу.

Вот они – эти слова, страшные и дорогие слова, которых, почти бессознательно для себя, она все время так ждала от него, так хотела, чтобы он произнес их наконец, и в то же время так боялась услышать! И вот он их сказал, и они подняли в душе ее такую смуту, что она сама не могла разобраться в своих ощущениях. Что это – радость ли, безумная, торжествующая радость или только испуг и тоска? Да, да, вот оно, – теперь это настало, этот ужасный для нее выбор, в котором – что бы она ни выбрала – все-таки будет наполовину боли и горя… Одно, что было ясно ей, – это именно то, что она должна выбрать, хотя все существо «той женщины», которой она так боялась и ненавидела в себе, рвалось именно к другому, – к тому новому, тихому, прекрасному счастью, которого она еще не знала никогда и в котором отдохнула бы от всех своих мук и волнений. Она должна была собрать все силы, чтобы бороться… бороться против него, против себя, против этого нового счастья, к которому, помимо ее воли, неудержимо влекло ее.

В первую минуту, когда Ольга резко вырвалась от Чемезова со страстным, оскорбившим его криком «никогда!» – ему стало горько и обидно: самый лучший, самый искренний и любящий порыв его, которым он всего и на всю жизнь отдавал ей себя, она так грубо и холодно оттолкнула!..

Он закрыл рукой глаза и молча сидел так, уныло думая о том, насколько ей сцена, в сущности, дороже его. Ему вдруг стало ясно до боли, что, уж конечно, она пожертвует, если понадобится, им для сцены, но не сценой для него, и привязанность ее к нему, значит, совсем уже не так велика… Он опять почувствовал себя одиноким, брошенным, и жалость к себе обхватила его таким тоскливым, щемящим чувством, что слезы невольно подступили к его глазам.

«Да! Но что же – ведь я это знал!» – подумал он про себя и удивился сам, отчего это так поразило его. Разве он не ожидал, что в первую минуту она непременно возмутится и откажется и будет даже отказывать и потом еще много раз, прежде чем не привыкнет постепенно (как привыкал сам он) к той мысли, что они должны пожениться и, следовательно, нужно бросить сцену!

«Если мне было трудно решиться на этот шаг сразу и для того потребовались целые месяцы, то почему же ей должно быть легче?» – сказал он самому себе, стараясь справедливее и беспристрастнее отнестись к этому вопросу с ее точки зрения. Конечно, как бы там ни было, а сцена до этих пор давала ей так много заманчивого, что ей трудно сразу отказаться от нее.

И, подавив в себе чувство обиды и досады на нее, Чемезов встал, подошел к тому окну, у которого Ольга стояла, и обнял ее.

Она взглянула на него просветлевшим, как бы проникающим всю глубь души его молящим взглядом и молча поднесла его руку к своим губам, и поцеловала ее.