Артистка

– Да, – воскликнула она упорно, – они могут создать собой цель труда, но не жизни! В жизни есть еще столько другого прекрасного и великого, мимо чего вы, быть может, так и пройдете, не изведав и не узнав даже никогда! И как потом вы будете каяться! Вот вы теперь убиваете все ваши силы и ум, и страсть, и энергию – на ваше дело, и воображаете, что вся главная суть жизни должна уходить на придумывание всевозможных улучшений в нем, и все это, быть может, очень хорошо для тех других, ради которых вы работаете теперь, но как это будет плохо для вас самих, если и действительно вся ваша жизнь пройдет только в этом!..

– Позвольте, вы говорите… – начал он; но в эту минуту вошел лакей с серебряным подносом, на котором стоял чайный прибор, и Чемезов замолк, пока он устанавливал его. Никогда и ни с кем еще из женщин ему не приходилось говорить о своем деле так откровенно и горячо. И несмотря на то, что говорить с ней об этом ему было почему-то приятнее и легче, чем с какой бы то ни было другой знакомой ему женщиной, но тем не менее он чувствовал, что она глядит на вопрос с чисто женской, нелогичной и пристрастной точки зрения; и ему это было досадно, потому что казалось, что она, если только захочет, сумеет лучше, чем всякая другая, понять его и его идею, которая была для него так дорога.

Но когда человек ушел, она не стала уже продолжать спора, а сказала улыбаясь и совсем другим, спокойным тоном:

– Вот я очень люблю пить чай, но терпеть не могу разливать его.

– И не умеете даже! – заметил он, с улыбкой смотря, как она неловко и неумело возилась с чашками. – Давайте я вам лучше помогу; мне у сестры это случалось иногда делать.

– Ах, пожалуйста! – засмеялась она, тотчас же передвигая ему поднос. – А то я непременно что-нибудь разобью или пролью.

Их спор, в котором они оба за несколько минут так горячились, после прихода лакея оборвался сам собой и уже ни тому ни другому не хотелось почему-то продолжать его, хотя оба они про себя еще продолжали думать о том же.

– Послушайте, – спросила она вдруг, следя за тем, как он внимательно ополаскивал чашки, прежде чем наливать в них чай, – отчего вы не женились до сих пор? Право, из вас отличный бы вышел семьянин.

Он рассмеялся ее неожиданному вопросу и невольно вспомнил Hélène.

– Ну, на это довольно трудно ответить так сразу! – отвечал он, передавая ей налитую чашку. – Но главным образом оттого, что женитьба слишком много бы отнимала у меня времени и мне уже трудно было бы заниматься так, как я могу это теперь.

– Только от этого! – воскликнула она, изумленно смотря на него. – Но ведь это совсем уже какой-то отвратительный эгоизм! Не жениться только потому, что женитьба помешала бы заниматься! Да неужели же за все эти годы вам ни одна женщина не понравилась настолько, чтобы вы хоть на время упустили бы это из виду? Скажите мне, – сказала она вдруг, пытливо всматриваясь в него, – любили вы когда-нибудь?

– А вы? – спросил он вместо ответа.

– О, конечно! – воскликнула она искренно и точно радостно. – И даже не один раз! И знаете, знаете, что я вам скажу! Никогда я не чувствовала жизнь такой прекрасной, такой осмысленной, как в это время, и никогда не играла я так хорошо, как именно тогда! Каждое увлечение точно сильнее еще вдохновляло меня! Я так чувствовала, так понимала тогда каждую роль, так переживала ее сама! Но… но, – прибавила она грустно, – должно быть, я начала уже стареть, потому что вот уже больше трех лет, как это точно потухло во мне… и я очень, очень жалею об этом, потому что ничто так не красит жизнь… – И она замолчала с задумчиво-мечтательным выражением на лице, а глаза ее вспыхивали как-то нежно и страстно, точно она вспоминала что-то дорогое и милое для нее.

В душе Чемезова опять шевельнулось ревнивое чувство к ней; он смотрел на нее и невольно удивлялся той простоте, с которой она так легко говорила о своих былых увлечениях. Ему это было совсем ново в женщине; он думал, что другая на ее месте стеснилась бы говорить так, а она точно радовалась, что в ее жизни были увлечения, и вспоминала о них с удовольствием, почти с благодарностью даже. Это поражало его, но какая-то безотчетная симпатия влекла его к ней, несмотря ни на что. Она так резко отличалась от всех других женщин своими хорошими и дурными сторонами, что эта новизна невольно заинтересовала его.

– Вот в этом-то и состоит существенная разница наших натур и наших дел тоже, – сказал он вслух, – что вас каждое ваше увлечение, как вы говорите, только сильнее вдохновляет, вы начинаете играть еще лучше, и, следовательно, увлечение служит лишь на пользу вашему делу, а меня оно только бы отвлекало от работы, мешая сосредоточиваться на ней и, следовательно, вредило бы моему делу. Притом вы, по-видимому, брали от любви только ее радости, а для меня она, наверное, дала бы больше горечи и боли, чем счастья. Я уж по натуре своей склонен скорее к болезненному, тяжелому чувству, чем к радостному.

– Ну что ж! – воскликнула она с блестящим взором. – Даже и это лучше, чем ничего!.. Да знаете ли вы, что в самом страдании любви есть какая-то своя, страстная, захватывающая прелесть, которую ничто другое не даст вам испытать! Ну подумайте, подумайте только, что вы теперь получаете от вашей жизни? Одну ее деловую, служебную сторону! Боже мой, да разве для этого стоило родиться? А под старость у вас не останется даже воспоминаний! Ничего, кроме бесплодных и бесполезных уже сожалений о том, что вы могли бы взять от жизни – и не взяли, как могли бы жить – и не жили! И ведь тогда уж будет поздно, тогда уже ничего нельзя будет вернуть! Да разве есть что-нибудь, что может заменить молодость, для чего стоит жертвовать и ею, и счастьем, и любовью. Нет, нет, ужасно, ужасно прожить так! – договорила она с дрожью и даже закрыла руками лицо.

– Может быть… может быть, вы и правы… – согласился он уныло, потому что сознавал, что в словах ее есть доля, и даже большая доля горькой правды, казавшейся еще горше и страшнее от той горячности, с которой она говорила все это. – Но я давно все это взвесил и обдумал, – продолжал он спокойно, – и действую так совершенно сознательно и добровольно, потому что нахожу – так будет лучше и полезнее для моей работы… На двух стульях разом сидеть трудно, Ольга Львовна, – сказал он и, встав, начал ходить по комнате, как делал это всегда, когда волновался.