Артистка

– Особенного, конечно, ничего, – сказала она, слегка пожимая плечами. – Сначала кончала свою гимназию, а потом приготовлялась под руководством отца к сцене. Отец занимался со мной очень серьезно; заставлял меня читать классиков, выбрал сам для меня все роли, которые ему казались более подходящими для меня, разучивал их вместе со мной, объяснял мне их характер и идею автора, и вообще приучал меня так серьезно работать над каждою из них, что если из меня вышла артистка, – прибавила она с заблестевшими вдруг на глазах слезинками, – то, конечно, только благодаря ему. Но первый год он совсем не позволял мне играть, хотя мне ужасно хотелось этого, а на второй начал разрешать, очень редко и только в тех пьесах и ролях, которые он сам выбирал для меня. Ему предлагали сейчас же определить меня на казенную сцену, но он предпочитал для начала провинцию, где было больше практики, и потому отправил на третий год вместе с Сергеем в Самару, к своему большому другу, державшему там тогда театр. В провинции я играла почти три года и только тогда уже перешла на московскую казенную сцену. Отец сам вывел меня, и это, вероятно, послужило основанием для той любви, которую я почти сразу встретила в публике. Два года мы служили с ним вместе, на одной сцене, играли в одних пьесах, а потом… потом он умер… и так внезапно! Это было так ужасно, так неожиданно… И вот мы осиротели, и я осталась на сцене уже одна, без него… Сначала это было страшно и дико как-то; я, бывало, никого не могла видеть в его ролях: так это напоминало его… и то, что его уже нет. Но потом постепенно привыкла, сдружилась, сжилась со всеми моими товарищами, и публика после его смерти точно еще больше как-то полюбила меня, – точно утешить хотела… Но нет горя, которое не притуплялось бы со временем, – и мое мало-помалу притупилось, и мне уже стало не дико и не больно видеть, как в его ролях играли другие… Но он всегда жив в моем сердце, и, кажется, сколько бы я ни прожила, хоть до глубокой старости, я никогда не забуду его и не перестану вспоминать его каждый день, каждый час почти, никогда не сделаюсь к нему сколько-нибудь равнодушной, как это бывает иногда с другими близкими покойниками… Это был такой дивный человек и такой артист…

Она замолчала, и на подвижном лице ее легло глубокое, грустное выражение, точно она задумчиво глядела куда-то внутрь себя.

Чемезов тоже молчал.

– Значит, он имел на вас и вашу жизнь очень большое влияние? – спросил он чрез несколько минут.

– Очень большое! – сказала она тихо, и оба они опять замолчали.

– Да, – сказал Чемезов, заметив, как стало грустно ее лицо, и, желая вывести ее из тяжелых воспоминаний, – но это именно то самое «малое», о котором я и сам с большей или меньшей вероятностью могу предполагать, а меня интересует другое…

– Что же другое? – спросила она как-то нерешительно и точно неохотно.

– Это все внешнее, так сказать, а есть нечто другое еще, внутреннее, которое вы все обходите мимо…

– Я не обхожу; но ведь это довольно трудно: так взять и начать вдруг рассказывать о себе разные подробности. Знаете, такая откровенность по заказу не является!

– Я и не хочу этого совсем, – сказал Чемезов с легким упреком, – но я думал, что это явится само собой, когда мы разговоримся…

– Да, очень может быть, что это и явится, но тогда не надо только подгонять! – заметила она, с какой-то странной, загадочной усмешкой глядя на него. – Пускай это придет именно само собой, как вы сейчас сказали… Вот, знаете, я велю подать нам чаю, – засмеялась она, вставая, чтобы позвонить, – и за чаем это, быть может, явится скорей, чем так. Вы, – начала она, отдав приказание человеку насчет чая и возвращаясь на свое место, – вы мне тоже ничего о себе не рассказали, а я про вас даже и «слишком малого» не знаю, и почему-то, как ни стараюсь представить себе вашу жизнь, это мне не удается, – как-то ничего не выходит.

– Ну, моя жизнь, наверное, покажется вам очень неинтересной, – сказал Чемезов смеясь. – Ее можно рассказать в двух словах. Утром я встаю, прочитываю газету, завтракаю и ухожу на службу, провожу там весь день часов до шести, потом иду обедать в клуб или к сестрам, иногда, что, впрочем, очень редко, – к кому-нибудь из знакомых. Часам к восьми, к девяти возвращаюсь опять домой, сажусь за мои бумаги и просиживаю за ними как придется: когда до двух часов ночи, а когда и позже. Затем ложусь спать, а назавтра то же самое, и так уже много лет. Как видите, разнообразия немного! – прибавил он, засмеявшись, но в душе его вдруг, неожиданно для него самого, поднялось почему-то тоскливое, горькое чувство.

– Да, – сказала она грустно, с какой-то жалостью смотря на него, – это невесело… Но ведь это тоже только внешняя сторона; быть может, внутренняя отраднее?

Он задумался немного и ответил не сразу.

– Внутренняя, – сказал он серьезно и убежденно, – это – мое дело.

– Да, я понимаю это, и у меня мое дело составляет главную суть жизни, но знаете… все-таки это еще не все, – сказала она, недоверчиво качая головой, – все-таки остаются еще какие-то свободные местечки, и они своего просят! Одно дело их не заполнит, им надо что-то еще другое…

– Все зависит от натуры, – сказал он спокойно, – одну дело захватывает всецело, другая не может сосредоточиться вполне на чем-нибудь одном, на одной какой-нибудь цели. И женские натуры менее способны к подобному сосредоточению, им свойственно разбрасываться…

– И потом, – перебила она, почти не слушая его, – ваша служба уж потому не может удовлетворять вас вполне, как вы это говорите, потому что это холодное, чисто бумажное дело, в котором нет ни жизни, ни души, ни страсти! Как оно может удовлетворять живого человека! Как может наполнять его жизнь! Вам теперь это так кажется, быть может, а когда-нибудь вы почувствуете, как ужасно ошибались!

– Вот видите, – сказал он горячо, начиная заражаться ее волнением, – то, что вам представляется сухим и скучным, в чем вы видите только одну бумажную чиновную сторону, то для меня составляет живое, важное и дорогое дело, – дело общее, потому что оно может сделать много пользы или вреда многим, смотря по тому, как его вести. И вы думаете, что такой труд и задача не стоят того, чтобы им посвятить все лучшие свои силы; что их все-таки еще слишком мало для того, чтобы они могли создать собой цель жизни и труда!