Артистка

XV

Когда большая и дружная прежде семья начинает распадаться, то распадается уже быстро. Так было и с Леонтьевыми. Из огромной, когда-то дружной и счастливой семьи остались вместе только Пелагея Семеновна, Ольга и Боря с маленьким Сережей, да и те, за исключением Сережи, были несчастливы. Остальные же разлетелись в разные стороны и начали свою самостоятельную новую жизнь, – почти не связанную общими интересами, горестями и радостями с прочими членами семьи. Варя была за границей в Милане, куда уехала на два года; Павлуша вернулся в Москву и, поступив в университет, жил там с товарищами; Сергей вторую зиму был в Иркутске, и Пелагея Семеновна, привыкшая к прежнему многолюдному обществу, всегда толпившемуся у них, бывало, чувствовала себя теперь одинокой и заброшенной. Ольга целые дни проводила у Чемезова, а в остальное время ходила мрачная и раздражительная; Борис пропадал неизвестно где, и даже Милочка реже прежнего заглядывала сюда.

– Фу, какая у вас тоска! – говорила она, придя на минутку и найдя дома только одну мать и Настасью, да и тех с заплаканными и печальными лицами.

Московский образ жизни здесь положительно не складывался. Старые знакомые (которых к тому же в Петербурге было гораздо меньше, чем в Москве) понемножку отставали, скучая здесь теперь так же, как скучала и Милочка, а новые как-то не прививались. Ольга, вся поглощенная своей любовью и заботами с театром, избегала всяких знакомств и тяготилась гостями, а Пелагея Семеновна, бессознательно для себя начавшая бояться дочери, не смела идти против нее. Словом, весь прежний склад жизни изменился, и это чувствовалось и своими, и чужими, которых больше уже не тянуло к Леонтьевым, как тянуло, бывало, прежде.

Даже Ольгино рожденье и знаменитый постный капустник, такие многолюдные когда-то в Москве, прошли тихо, без гостей. Ольга стала теперь все наиболее значительные и торжественные для нее дни, вроде Нового года, рожденья и так далее, проводить вдвоем с Чемезовым, что ей больше всего нравилось, но что очень огорчало Пелагею Семеновну, находившую, что хоть такие-то «великие», как она их называла, дни дочь могла бы проводить дома; это же также еще больше вооружало против Ольги и Елену Николаевну, в свою очередь привыкшую к тому, чтобы подобные дни брат проводил в ее семье.

Даже в самой квартире, несмотря на парадную новую обстановку, чувствовалось запустение и что-то точно нежилое. Никто ею не занимался. Пелагея Семеновна сидела все больше в своей маленькой комнатке, почти не заглядывая в эти пустые парадные комнаты, только еще хуже наводившие на нее тоску. Ольга же, почти не бывавшая дома, даже не замечала, метутся они или нет, а Настасья давно махнула на все рукой.

– А ну их! – говорила она с равнодушием какого-то отчаяния. – Пускай их пылятся, на что их теперь!..

Сезон подходил уж к концу, а дела Ольги в театре стояли так же, как и сначала, если даже не хуже, и она должна была сознаться себе, что нынешний сезон успеха не имела. Ее не только затирали, но и затирали-то еще как-то скверно, зло, всячески стараясь показывать, что в этом не чья другая вина, как только самой ее, Ольги, «не подошедшей будто бы к Петербургу!». Даже газеты, сначала было возмущавшиеся и заступавшиеся за нее, занявшись новыми злобами дня и, наскучивши писать все о том же, стали равнодушнее относиться к ней. В некоторых даже появился новый, преднамеренно холодный и как бы даже уже недоверчивый к ней тон – и именно в тех, где всегда особенно расхваливали Княжеву.

Ольга сознавала теперь лучше, чем когда-нибудь, что надо или стряхнуть с себя наконец свою апатию и более умно, ловко и энергично приняться за борьбу, или… или бросить петербургскую сцену, где ей так не повезло. Она сама знала на примере многих товарищей, как иногда какой-нибудь артист, на которого чуть не молятся в одном городе, претерпевает вдруг полное фиаско в другом. Она даже и фиаско, в сущности, еще не претерпела, но те, кому это было нужно, нарочно делали все для такого впечатления, и многие невольно, поддаваясь обману ловкой закулисной интриги, уже начинали верить в это фиаско и сомневаться в таланте Ольги, которому готовы были чуть не поклоняться еще год тому назад.

Раз к ней пришел Барсуков. Он был почти единственный из труппы, по-прежнему тепло и искренне относившийся к Ольге. Он лучше других понимал ее и искренне жалел ее, но и с ним за последнее время Ольга стала видаться гораздо реже. Она чувствовала, что он понимает не только ее, но и то, что она спускается под гору в своей артистической славе, и ей было тяжело и неприятно видеть тот соболезнующий печальный взгляд его, который она часто теперь ловила на себе.

– Вот, Оленька, пришел к тебе по одному делу переговорить! – сказал Барсуков, как всегда, целуя ее в голову. Хотя они и понимали прекрасно друг друга и избегали даже – особенно Ольга – встречаться, но, встречаясь, тем не менее принимали всегда обычный, спокойный вид, притворяясь зачем-то один перед другим, что ничего особенного не замечают, да и замечать-то будто даже нечего. Но Ольга теперь всегда и от всех ждала только неприятностей.

«О боже мой… о чем еще? – подумала она с мелькнувшей на лице болезненной гримасой. – Опять что-нибудь о театре, верно… новая прелесть какая-нибудь… или, может быть, начнет советовать… сочувствовать… О боже мой, боже мой, если бы все они оставили меня в покое!»

– О чем? – спросила она вслух с улыбкой, притворяясь опять совсем спокойной и ничего будто бы не подозревающей.

– Да что, Оленька, – нерешительно начал Барсуков, – мы вот с Ниловым артистическое «турне» задумали.

– Ну, так что же?

– Да вот хотим тебя звать.

Ольга вспыхнула, и глаза ее на мгновение оживились и радостно блеснули, но через минуту лицо ее опять потухло, и, печально усмехнувшись, она покачала головой.

– Ну, куда уж мне! – сказала она точно с каким-то презрением к самой себе.

– Да отчего же это, Оленька? – с горечью воскликнул Барсуков. – Ты подумай только, как это хорошо выйдет!..

И он начал горячо убеждать ее, что это не только будет полезно для нее и хорошо для них, но даже прямо необходимо и для нее, и для турне, задуманного им, которое без нее совсем не будет уже иметь такого значения. Сначала он, видимо, старался выдерживать тот тон, который они добровольно приняли теперь на себя, и не касаться никаких щекотливых вопросов, но, видя, что она не убеждается и на все его доводы только с безнадежной улыбкой тихо качает головой, он не выдержал, и тон добровольно принятого им на себя при ней непонимания вдруг разом прорвался.