Артистка

– Оленька! – воскликнул он горько. – Да разве мне легко глядеть на тебя! Разве я не вижу, как тебя травят тут со всех сторон и как ты совсем уже замучилась! Да у меня все сердце за тебя изныло! Плюнь ты, милая, на них всех, хоть на время-то отсюда вырвись! А то ведь так бог весть до чего дойти можно. А ты попробуй, поезжай с нами, проездим всего месяца два-три, и ты погляди, как опять вся оживешь за это время, вдали от всех этих дрязг да интриг разных. По крайней мере, хоть новых сил да энергии наберешься, а уж я для тебя все, что хочешь, милая, устрою, только поедем. Репертуар прямо на твой выбор предоставлю, будешь играть, что захочешь сама, а не то, что тут навяжут да прикажут! А уж в провинции-то как рады будут, – им ведь это праздник; весь юг объедем, – там на тебя ведь прямо молятся.

И, взяв руки Ольги в свои большие теплые руки, Барсуков долго убеждал и уговаривал ее; Ольга молча слушала его.

Разве сама она не понимала всего этого, не желала! Боже мой, да сколько бы она дала, чтобы действительно решиться уехать с ними, как он ее уговаривал, опять играть «свои» роли, по которым она так скучала, опять увериться в своем таланте, в своей силе. Уехать туда, где ее всегда так любили, так баловали, где каждый раз ее так принимали, где начались ее первые, самые дорогие ей успехи, не подкупленные еще ни именем, ни известностью, ни модой, ни привычкой. Да, да, тогда она действительно отдохнула бы, ожила, снова вернулась бы ее энергия… но… но три месяца не видать Чемезова!.. Боже мой, да разве это возможно для нее? Да она измучается вся, истоскуется, никакие роли и успехи не обрадуют!.. Да и, наконец, мало ли что может случиться за этот срок… Он от нее совсем отвыкнет; еще, пожалуй, женят его тут без нее; одна Hélène тотчас же постарается воспользоваться ее отсутствием. Разве она вынесет без него целых три месяца! Нет, нет, это невозможно! Не видеть его, не говорить с ним, лишиться его ласк, не знать, что он тут делает, не чувствовать, как чувствует теперь, что он весь в ее власти, весь ее!..

– Нет, нет, – проговорила она решительно и даже подняла руки и зажмурилась, точно защищаясь от какого-то искушения, – нет, нет, я не поеду!

– Да, Оленька, да ты хоть подумай, по крайней мере! – вскрикнул Барсуков чуть не с отчаянием. – Подумай хоть прежде!

– Да не могу я, – сказала она с болезненной мукой на лице, – понимаешь… не могу… и рада бы, да не могу!..

Барсуков с упреком смотрел на нее, но чувствовал, что она действительно не может, действительно безнадежна.

– Эх, Оленька, Оленька! – сказал он, глубоко вздыхая и печально махая на нее рукой. – Какая же ты актриса после того! Актриса, милая, прежде всего птица вольная, а у тебя, милая, крылья подрезаны.

– Ах, знаю я это! Все знаю сама и все-таки же не могу! – крикнула Ольга с такой болью и бессильным отчаянием, точно признала наконец сама, что для сцены она теперь почти совсем уже погибла.