Артистка

Чемезов тоже, конечно, знал о большинстве Ольгиных неприятностей, которые трудно было скрыть от него. Но он знал только «внешнюю», так сказать, сторону их и совсем не знал той внутренней драмы, которая развивалась и все росла в душе Ольги. Она вообще избегала говорить с ним о том, что казалось ей началом падения ее как актрисы, которая привыкла только к успеху, лаврам и поклонению; ей казалось, что через это и он начнет меньше дорожить ею; к тому же она знала, как холодно, в сущности, относится он к театру, в котором и без того склонен видеть больше дурных, чем хороших, сторон. Ольгу это всегда обижало. Ей было больно его равнодушие к тому, что она так страстно любила, точно так же, как ему, в свою очередь, было больно ее равнодушие к его деятельности. Как они ни старались войти в сферу один другого и сродниться с ней душой – из этого, кроме неудачных, еще более охлаждавших их попыток, ничего не выходило. Чем больше Чемезов привыкал к Ольге, тем сильнее желал он удерживать ее подле себя как можно больше, а между тем театр не только наполовину отнимал ее от него, но он предчувствовал, что когда-нибудь отнимет и совсем. От этого у него невольно являлось чувство некоторой ревности и вражды к нему, которое особенно усилилось с тех пор, как в голове его зародился новый план. План этот или, вернее, только мысль о нем сначала смутила и испугала его самого – настолько это показалось ему невозможным и неисполнимым по массе причин. Но по мере того, как он чаще стал думать о нем и постепенно все больше привыкал к своей мысли, она перестала казаться ему такой неисполнимой, как показалась в ту минуту, когда впервые пришла ему в голову. Наконец он дошел до того, что стал видеть главное препятствие к исполнению ее только в сцене.

В самом деле, если бы Ольга согласилась оставить сцену, то что, в сущности, мешало бы ему жениться на ней? Он серьезно и тщательно обдумывал все за и против и не скрывал от себя, что брак этот мог легко поднять для него много неприятностей семейных и даже служебных, и последние всего больше смущали и останавливали его. Но если не торопиться, если постепенно всех к тому подготовить, то серьезных препятствий, в сущности, не оказалось бы. Конечно, Ольга была не такая женщина, какую родня его, да и сам он прежде могли бы пожелать ему в жены! Но раз так уже случилось, раз они встретились и полюбили друг друга, то отчего же им не жениться? Из подобных женщин часто выходят прекрасные жены, а с ней он, во всяком случае, будет гораздо счастливее, чем с какой-нибудь другой. Главное – они уже знают друг друга и приноровились один к другому; он изучил все ее недостатки и достоинства, а это очень много значит для женитьбы. Со временем Hélène, конечно, примирится с этим, особенно когда познакомится с Ольгой и убедится, какая это хорошая, преданная ему и любящая женщина. Если же некоторые его знакомые и вздумают коситься на них и шокировать его браком, то ведь можно и не поддерживать подобные знакомства, а жить себе тихо, довольствуясь кружком близких друзей. Но все это было мыслимо, конечно, только под тем условием, что Ольга оставит сцену. Без этого невозможны даже разговоры о том, потому что выбора тут нет. Придется или ей расстаться со сценой, чтобы сделаться его женой, или ему оставить службу, чтобы жениться на ней. Сначала она, конечно, возмутится, даже решительно восстанет, но в конце концов убедится, что это будет лучше и для нее, и для него. Она уже достаточно послужила и поработала театру, ее имя не скоро еще умрет, а теперь она имеет полное право пожить для себя. И для каждого артиста лучше сойти со сцены вовремя, в разгар славы, чем ждать, когда его попросят удалиться за негодностью, особенно для женщины. Мужчина дольше, иногда до последних дней, может служить сцене, меняя только emploi

[17]

[Место (фр.).]

, тогда как у женщины эта возможность прекращается почти одновременно с молодостью. Но Ольге он решил пока ничего не говорить, – лучше еще много и много подумать, прежде чем решиться окончательно. Им торопиться некуда. Вот почему все эти начавшиеся у Ольги неприятности по театру мало тревожили Чемезова, – они даже помогали ему отчасти. Чем хуже пойдет у нее дело, тем охотнее она решится бросить сцену.

Раз только, когда Ольга приехала совершенно расстроенная вследствие новой ссоры, Чемезов, отчасти жалея ее, отчасти желая выведать ее собственные мысли на этот счет, решился намекнуть ей издалека.

– Ну что же, – сказал он ей, – если дело так пойдет, то лучше вовсе его оставить.

– Как оставить? Что оставить? – спросила Ольга с удивлением, даже не понимая, про что он говорит.

– Сцену оставить! – спокойно пояснил Чемезов, незаметно вглядываясь в нее.

– Сцену! Сцену бросить! – воскликнула она с ужасом и вдруг рассмеялась каким-то недобрым смехом. – Ты с ума сошел! Разве это возможно!

– А почему же бы это и невозможно? – спросил он, слегка пожимая плечами.

– Да по всему, по всему! – воскликнула она страстно. – Я родилась почти на сцене, я выросла там и умру на ней, и никакие силы не оторвут меня от нее, пока я жива! Господи! Да со всеми этими интригами и дрязгами она мне во сто крат дороже и милее всякой другой жизни без нее, хотя бы самой роскошной и спокойной! Да разве есть для меня самая жизнь без нее!

И, нервно сжав руки на груди, она заходила по комнате, волнуясь уже от одного того, что подобная мысль могла прийти ему в голову.

Но Чемезов ожидал первой вспышки, и потому она не смутила его.

– Все равно, – заметил он хладнокровно, – рано или поздно, но придется ведь уйти с нее!

– Да почему же, почему? – почти крикнула Ольга с отчаянием, не понимая, с чего ему пришла фантазия мучить ее этим разговором, когда у нее и без того так скверно на душе.

– Ну, хотя бы просто потому, что когда-нибудь ты устанешь же, состаришься.

– Так что же такое? Я перейду на другое emploi.

– Ну, Оленька, под шестой десяток всякое emploi уж не под силу для женщины… Да наконец ты можешь выйти замуж, – прибавил он вскользь.

– Замуж? – протянула она изумленно. – С чего это тебе вздумалось? – спросила она, останавливаясь посреди комнаты и пытливо всматриваясь в него.

Чемезов пожал плечами.

– Тут нет ничего невозможного, – сказал он.

С минуту она молча, размышляя о чем-то про себя, стояла против него.

– Нет, – сказала она, встряхнув головой, точно отгоняя от себя какие-то мысли, – замуж я никогда не пойду, и ты сам это знаешь… я тебе не раз говорила… но зачем ты мне сказал об этом?

– Так, – неопределенно, пожимая плечами, ответил он и переменил разговор.