Артистка

Теперь только поняла она, какую ужасную ошибку сделала, перейдя в Петербург. Тогда, решаясь на это, поглощенная одним только чувством любви, она сознательно обманывала себя, нарочно закрывая глаза на те последствия своего опрометчивого поступка, которые, конечно, неминуемо должны были после сказаться. И вот расплата началась. В каждой новой неудаче своей Ольга видела возмездие себе, хотя жестокое, но справедливое, как за эту роковую ошибку, так и за свою измену тому искусству, которому, до встречи с Чемезовым, она служила безраздельно. В ней стала развиваться суеверная покорность року, который будто бы влек ее к погибели и против которого у нее не хватало сил бороться. Эта «несчастная», как она теперь уже называла порой, любовь ее постепенно все больше и больше отклоняла ее с прямого пути куда-то в сторону, куда ей страшно и дико было идти. Она была настолько умна и чутка, что понимала это, и в то же время настолько правдива и искренна, что не могла даже обманывать себя. С самого начала этой любви в ней началось какое-то странное, никогда до тех пор не испытываемое ею раздвоение в ней женщины и артистки.

Женщина рвалась в одну сторону, артистка – в другую. Артистка ревновала в себе эту новую, вдруг с такою силой проснувшуюся в ней и мешавшую ей женщину и с болью и ужасом следила, как та с каждым днем все больше пересиливает все существо ее, порабощая его своей страсти. Ольга-артистка почти всегда была раздражена против Ольги-женщины; порой она доходила до полного озлобления, презрения и почти ненависти к ней, этой «женщине в себе», и все-таки же хотя с отчаянием, стыдом и злобой, но подчинялась ей, этой женщине, ничтожной и жалкой, которую сама же презирала в себе, но любящей и потому властной и деспотичной…

Был еще один человек, который все это видел, понимал и мучился. Это была Настасья.

Она подмечала все, что творится с ее Ольгой Львовной и какие ведутся интриги против «них» в театре.

Теперь она еще больше возненавидела и Петербург, и Чемезова, и даже сам петербургский театр, начиная от здания его и кончая последним рабочим. По ее мнению, тут все было хуже московского – и начальство, и артисты, и уборные, и даже декорации.

– Ну что это за уборные! – говорила она пренебрежительно, или: – Что это за декорация! То ли дело наши!

Ко всему и ко всем здешним Настасья относилась с презрением и порицанием. Она даже похудела за это время, и прежняя ее веселая добродушная словоохотливость сменилась раздражительным и мрачным настроением. Она всех подозревала в дурных замыслах, интригах, сплетнях, не доверяя больше никому и ничему, выходившему из Петербурга.

При Ольге, боясь хуже огорчить и расстроить ее, она еще старалась сдерживаться несколько, но зато без нее отводила душу со всяким, кто только попадался под руку.

В отношении Ольги у Настасьи проявилась какая-то смесь болезненной жалости и озлобленности в то же время. Она то по нескольку дней ходила сумрачная, надутая, почти не говоря с нею, не то наказывая ее за что-то, не то вымещая на ней что-то, то горько плакала о ней и бегала по всем церквам, ставя за нее свечки святым угодникам и налагая на себя даже разные обеты. Больше всего ее возмущала Княжева, эта главная соперница Ольги по театру, в которой Настасья не без основания видела «худшую ненавистницу» своей барыни. Она страстно ревновала к ней публику, и, когда Ольге случалось играть вместе с ней, Настасья волновалась чуть не больше еще самой Ольги. Тогда она одевала ее внимательнее, чем когда-либо, тщательно заботясь о каждой мелочи ее туалета, и страшно боясь только одного, как бы ее Ольга Львовна не была, храни Бог, хуже этой «мазаной куклы», как она прозвала Княжеву. И когда они обе выходили на сцену, Настасья бежала смотреть в какую-нибудь щелочку между кулисами, со страхом слушая, кого лучше «принимают». Она жадно следила за каждым словом обеих, радуясь и насмехаясь при каждом неудачном, по ее мнению, движении Княжевой.

«И встать-то по-человечески не может, – думала она, злобно следя глазами за Княжевой, – все с кривляньем да ломаньем! Ишь, коленки-то все как платьем обтянула, срам глядеть ведь! Вот этим да ломаньем своим только и берет! Ишь, глаза-то как вывертывает; ну и публика же здесь – дура дурой, как я погляжу! Уж нет, нашу московскую этим не проведешь; та сейчас дело раскусит, а эта только радуется да хлопает! Ну и на что вы любуетесь, глупые? А ну вас! Уйти лучше от греха!..»

И Настасья с негодованием уходила в уборную и садилась там, тоскливо поджидая свою барыню и прислушиваясь со злобой к аплодисментам, которыми публика провожала Княжеву.

У Настасьи от долгого пребывания в театре между лучшими артистами развилось чутье и действительное понимание дела, и часто, смотря теперь на игру своей Ольги Львовны, она чувствовала какую-то бессознательную неудовлетворенность ею, и это бывало именно тогда, когда точно такую же неудовлетворенность собой чувствовала и сама Ольга.

В такие минуты Ольга молча возвращалась в уборную во время антрактов, и Настасья также молча помогала ей переодеваться, и обе старались не встречаться друг с другом глазами, в которых невольно читался стыд и горе.

Настасья так привыкла к постоянным успехам и триумфам Ольги, которыми страшно гордилась в душе, точно они касались ее самой, что теперь поневоле должна была так же живо принимать к сердцу и неудачи ее. Она стыдилась их, потому что каждое унижение Ольги казалось ей как бы унижением ее самой, Настасьи, которой нельзя уже было больше гордиться и хвастаться тем, как их любят и принимают.