Артистка

XIV

Началась зима: долгая, вялая, больше похожая на бесконечную мокрую, утомляющую осень, чем на здоровую морозную зиму. То выпадал снег и устанавливалась на день, на два санная дорога и мороз, то снова все стаивало и начинались опять оттепель, дождь и грязь.

Обыкновенно Ольгу зимой, под влиянием частых, чуть не каждодневных спектаклей, охватывало особенно нервное возбуждение и жажда деятельности; но теперь, от этой ли кислой погоды, или оттого, что ей почти не приходилось играть, но она не только не ощущала в себе больше былого возбуждения, а напротив, находилась скорее в состоянии тупой, вялой апатии. По временам на нее даже нападала такая болезненная томительная тоска, что она не могла ни спать, ни есть и по нескольку дней подряд ходила как потерянная, равнодушная ко всему и временно охладевала даже как будто к Чемезову. В такие дни ей все казалось, что она кого-то потеряла, что у нее что-то мучительно болит, хотя никого она не теряла и ничего у нее не болело, а было только тяжелое настроение, под влиянием которого ей все казалось, что ее постигнет какое-то тяжелое, страшное горе.

Играла она редко, так редко, что это было даже странно и поневоле удивляло и возмущало публику, не понимавшую, почему ей не дают Леонтьеву, раз ее перевели сюда. Сама Ольга старалась не думать и не говорить об этом, потому что одни уже разговоры, соболезнования и удивления по поводу этого раздражали ее и поднимали жгучую боль стыда от сознания своего унижения, к которому она была так непривычна. Если же ее выпускали, то делали это или в неблагоприятные дни, когда большая часть публики была на бенефисах и первых представлениях в других театрах, или в наскоро срепетированной пьесе, в которой участвующие даже нетвердо знали роли, или же, наконец, с такими плохими актерами в главных ролях, что они только портили ей все лучшие места и отнимали всякое вдохновение.

В продолжение трех с лишним месяцев Ольга играла всего девять раз, и то четыре раза из них все в той же надоевшей и ей, и публике «Марии Стюарт», в которой ее уже все почти видели. Потом ей предложили чередоваться в одной новой пьесе с главной соперницей ее теперь по театру, Княжевой, до сих пор беспредельно царившей на петербургской сцене.

Ольга не понимала смысла этого чередования; она не любила ни пьесу, ни саму роль, которую согласилась играть тогда у себя в Москве только по усиленным просьбам автора и бенефицианта, желавших ее имени для сборов. Эта роль пустой светской капризной женщины, почти специально написанная для Княжевой, была Ольге совсем не по душе. Она прекрасно видела, что Княжева в ней прелестна, и не имела никакого желания ни конкурировать с нею в неподходящей для себя роли, ни посягать на ее лавры. Тем не менее ее мучило и волновало, что роль эта ей не удается и что она в ней хуже Княжевой, которую публика принимает в этой пьесе лучше, чем ее. У Княжевой была большая партия, в этот сезон горячее обыкновенного принимавшая ее, точно отстаивая свою любимицу и не желая отдавать пальму первенства другой; а в эти спектакли партия эта как-то подозрительно вдруг увеличивалась и бушевала особенно сильно. Ольга понимала, что все это делается ей назло, нарочно, чтобы затереть ее и так или иначе восторжествовать над нею, а между тем впечатление в остальной публике невольно портилось и слава Ольги как бы уменьшалась.

Настоящие знатоки и поклонники ее таланта неохотно шли смотреть ее в подобных пьесах, находя совершенно справедливо, что ее надо смотреть совсем в других, гораздо более сильных вещах, они недоумевали, почему подобных вещей не ставят, а продолжают придерживаться все прежнего же, надоевшего всем репертуара, раз для исполнения другого есть такая прекрасная артистка. Об этом и писали, и говорили, и возмущались этим, но дело от того все-таки не менялось, и Леонтьеву по-прежнему почти не выпускали.

Даже первый спектакль с нею, вместо того чтобы заранее анонсировать его, как то было вполне естественно, поставили поспешно, точно тайком, наскоро заменив все тою же «Марией Стюарт» другую пьесу, отмененную по болезни одного из исполнителей; так что большинство, желавших попасть на первый выход Леонтьевой, узнало о нем уже только на другой день.

Но хуже всего было то, что Ольга в самой себе чувствовала упадок энергии и какую-то болезненную апатию. В ней уже не было той молодой, горячей веры в себя, в свои силы, в свою счастливую звезду, которая так поддерживала ее до сих пор, помогая бодро и смело перебарывать все интриги и препятствия и выходить из всего счастливой и гордой победительницей. Теперь она чувствовала себя измученной, усталой, а главное, «несвободной». У нее были как бы подрезаны крылья, и она уже не могла свободно и гордо подняться и лететь куда глаза глядят, а должна была уныло сидеть на своей жердочке и терпеливо ожидать, что из всего этого выйдет. А это было совсем не в ее характере и только хуже мучило и раздражало ее. Часто она даже играла в этом вялом, утомленном и равнодушном ко всему состоянии, без всякой охоты и вдохновения, почти не увлекаясь и не входя в не нравившиеся ей роли, а потому не зажигая и толпы, как это бывало с нею прежде, когда одним каким-нибудь словом, жестом, восклицанием, рождавшимся прямо из вдохновения разом, она вдруг поднимала всю публику. Школа ее была так прекрасна, и талант, несмотря на временную апатию, все-таки же так силен, что, даже будучи не в ударе, она играла настолько хорошо, что публика почти не замечала перемены; но сама Ольга, более чуткая и строгая к себе, сознавала это и мучилась угнетающим чувством неудовлетворенного художника. Особенно заметно это проявлялось в ней, когда она приезжала в театр, поссорившись с Чемезовым, что стало повторяться все чаще и чаще. Ссоры эти были ее страшным кошмаром, отравлявшим каждый раз на несколько дней все ее существование, а между тем, сделавшись под влиянием неудач раздражительней и требовательней, она почти всегда первая начинала их.