Артистка

IX

Ольге пришлось вступить в борьбу очень скоро. Взамен тех пьес, которые она предлагала, ей прислали две главные роли в двух новых предназначавшихся к постановке пьесах, совершенно ничтожных, но авторы которых были излюблены и дирекцией, и актерами. Одна – переделка какой-то немецкой мелодрамы, другая – фарс с французского. Ольге мелодрама показалась глупо раздирающей, фарс – пошлым, и обе пьесы были к тому же обезображены нелепой переделкой на русские, совсем неподходящие нравы.

Она страшно рассердилась, прочтя эти роли, и особенно одну из них, где, к ее изумлению, ей, драматической, почти трагической актрисе, предлагали бегать по сцене чуть не в одном корсете, выскакивать в окошко и говорить все время такие пошлости, которые ей противно было даже читать.

– Да что они, с ума сошли или издеваются надо мной! – воскликнула она, гневно бросая тетрадки. – Что я, к ним на водевили да на балаганные фарсы разве поступала!

И с резкой запиской она отослала назад эти роли, прося вперед не присылать ей такого балаганного, пошлого вздора.

На ее резкую записку снисходительно промолчали; но зато, решив вежливо наказать ее за дерзость и своеволие, делали вид, что вовсе о ней забыли и в продолжение двух недель не присылали больше никаких ролей.

Репетиции шли своим чередом без нее и именно тех самых пьес, от которых она отказалась и которыми так возмутилась. Ей, видимо, желали показать, что на ее капризы не намерены обращать внимания и что отлично могут обойтись и без нее; а если она будет капризничать, то тем хуже для нее же, потому что в таком случае она насидится без ролей. Самолюбие Ольги, избалованное всеобщим, постоянным поклонением, мучительно страдало, но, не желая доставить случая торжествовать над собой, она притворялась пока, что ничуть этим не огорчается и только смеется над ними. В душе же она совсем не смеялась. Неужели ее действительно будут затирать и не дадут сыграть ни одной из тех лучших ролей ее, в которых петербуржцы еще не видели ее и в которых ей так хотелось показаться им?

Она понимала, что испортит себе все отношения, так нужные в театре, и не только не добьется поднятия репертуара, но только окончательно повредит себе, если с самого же начала поднимет резкую борьбу и станет решительно отказываться от их пьес и требовать постановки своих. Не уступить ли и ей немного, чтобы потом с большим правом требовать того же и от них? Не взять ли уж какую-нибудь из навязываемых ей ролей? Но одна мысль об этом была ей так противна, что вся гордость артистки, настоящей серьезной артистки, возмущалась в ней при этом; ей казалось прямо недобросовестным и постыдным идти на подобные унизительные уступки не только в отношении лично себя, но и по отношению самого искусства, которому до сих пор она служила честно и строго и которое так любила. Ей ли пугаться всех этих ссор, интриг и препятствий! Мало разве она их видела и прежде! Волка бояться – в лес не ходить, а она до сих пор шла смело, пойдет так же и теперь; раз она уже победила все интриги, когда была и моложе, и неопытнее, и бесправнее, – победит, значит, и теперь. Не надо только отступать – все равно без нее не обойдутся! Ведь не могут же они действительно затереть ее, не давая ей играть, как затерли уже многих, не желавших подчиняться их рутине! Она сознавала, что, несмотря ни на какие интриги, затереть ее окончательно все-таки будет невозможно – для этого у нее слишком упроченное имя и значение в русском театре. Как бы там ни было, но с ней нельзя было обращаться так, как обращались с другими, менее крупными актрисами, которым, несмотря на видимую талантливость, нередко могшую бы при благоприятных условиях развиться в настоящее дарование, почему-то, в угоду кому-то и по каким-то необъяснимым соображениям, не давали все-таки ходу. Да и наконец, какой же смысл будет для них самих стараться затирать ее? Одни ее гастроли показали им, как петербургская публика оценила и полюбила ее и как рвалась на ее представления. К чему же дирекции добровольно лишать себя тех сборов, какие Ольга всегда давала им? И к чему ей уменьшать (а не только уже вполне затирать) значение такой артистки, которая могла быть гордостью и украшением любого театра! Обыкновенно стараются о том, чтобы приобретать таких артисток, и скорее раздувают, чем затирают, их популярность. Ольга прекрасно знала себе цену; в ней не было раздутого самомнения, так часто свойственного артистам, но не было и ложного, ненужного унижения своих сил и таланта; она не любила ни преувеличивать, ни уменьшать их. Но как ни сознавала она свои права и талант, как ни успокаивала себя всеми этими рассуждениями, а в душе все-таки не могла не тревожиться и не волноваться, ожидая, чем-то все это кончится и как пойдет здесь ее дело и успех, без которого ей ужасно было представить свою жизнь. Так как ролей ей не давали и репетиций вследствие этого пока у нее еще не было, то она редко показывалась в театре и, к Милочкиному огорчению, все еще проживала на даче, хотя был уже сентябрь. Но зато, когда она являлась в театр, она невольно чувствовала вокруг себя какую-то глухую, сдержанную неприязнь, не только в начальстве, с которым ее контры были понятны, но даже в товарищах, что особенно изумляло ее.

Конечно, она понимала, что для «дам русского мольеровского дома», как она в насмешку прозвала их, переход ее был вовсе не желателен, и потому их недоброжелательство было понятно; но мужчины и удивляли, и огорчали ее своей какой-то холодной, иронической сдержанностью тона, явившегося почему-то по отношению ее у большинства из них, взамен прежних хороших, а со многими даже и дружеских отношений. Сами же они всегда уговаривали ее перейти сюда, сами мечтали, бывало, играть с ней постоянно – и вдруг такая внезапная перемена! Она даже не могла выяснить себе, когда началась эта перемена: теперь ли, за последнее время, или еще тогда, весной, когда выяснилось, что она переходит в Петербург. Летом она довольно редко видалась с ними и потому не замечала этого. Барсуков, который, кажется, один относился к ней по-прежнему тепло и искренно, первый раскрыл ей причину.

– Эх, Оленька! – сказал он ей с укором. – Да ты сама, милая, наполовину виновата! Припомни-ка, какой у тебя разговор был по поводу здешнего репертуара и наших артистов.

– Ну что же, – сказала она Барсукову, вспоминая этот разговор и сознавая, что многие ее замечания были действительно, быть может, резче, чем того требовала осторожность, – ну что же! Я говорила только то, что готова повторить опять им самим, если придет случай!