Артистка

– Вот, вы сердитесь, а между тем они по-своему тоже правы! Теперь такое время, что большего и не требуется! Нынче публика в театр идет не наслаждаться, «не лицезреть великие таланты», как в старину говаривали, а просто так себе поразвлечься немножко, посмеяться и отдохнуть, а барыни, так те просто больше для того, чтобы посмотреть новые туалеты у актрис и свои заодно, коли есть, показать! Так серьезным-то репертуаром ее, пожалуй, только хуже отвадишь! Нынче и легкую-то драму, а не то что уж трагедию, недолюбливают; помилуйте, говорят, что же это такое, и в жизни драма, и на сцене опять драма, – дайте дух перевести! Да-с, вот вы перемените нам публику и актеров, а мы тогда и репертуар с удовольствием переменим!

– Перемените сначала репертуар, а публика и актеры переменятся сами собой! – едва сдерживая негодование, сказала Ольга. – Артисты создают репертуар, а репертуар создает артистов. Никакие таланты, как бы они сильны и свежи ни были, не могут развиться и двинуться дальше на этих ваших тетеньках, баловнях да фофанах разных, которыми вы их в угоду кому-то пичкаете! Ну, я, пожалуй, понимаю, что перейти сразу от фофана и тетеньки к Шекспиру и Мольеру или Гюго – трудно; но если уж и свой родной Островский оказывается не под силу и не в фаворе, то после этого, право, я уж и не понимаю, что же это, наконец, за актеры и что же они могут, что любят!

– Нынешний актер, – ответили ей, – прежде всего актер чисто современный. Он чувствует и понимает только обыкновенных людей современной ему эпохи и тут уже сознает себя полным хозяином, и иногда доходит в изображении этих сродных ему людей даже до некоторой художественной виртуозности в своем роде. Но ни исторические, ни даже какие-нибудь современные, но очень сильные, выдающиеся и исключительные характеры ему просто не по плечу, как говорит поговорка. Он в них невольно теряется и не попадает даже в тон. Его уже прежде всего стесняет непривычный ему костюм. Нынешний актер, за самым малым исключением, прямо не умеет носить ни костюма, ни тулупа – он может играть только в…

– «В спинжаке», как говорит Глеб Успенский! – со злым смехом подсказала Ольга.

– Да, вот именно в пиджаке или во фраке, в сюртуке, в халате, словом, во всем, что он и в жизни привык носить. Тут его ничто не связывает, ничто ему не мешает, а в костюме какого-нибудь Дон Карлоса или Ромео – да помилуйте, у него и руки, и ноги будут связаны, все жесты неестественны, он прямо верного тона не найдет!

– Хорош актер, который даже костюма носить не умеет! – с горечью воскликнула Ольга. – Да ведь для подобных актеров в таком случае надо, значит, иметь прямо своих специальных авторов, которые, как сапожники, по колодке, будут выкраивать для них «специальные роли».

– Мы так и делаем.

– С чем вас и ваших актеров и поздравляю! Значит, у вас автор, начиная пьесу, не идеей какой-нибудь задается, не характеры и типы создает, а прямо строчит роль для г-жи такой-то и г-на такого-то, а потом скрепляет все на живую руку белыми нитками, и художественное произведение готово?

– Да, несколько в этом роде.

– И творец доволен, и исполнители в восторге, и даже публика удовлетворена! Прекрасно! – воскликнула Ольга, горько захохотав.

– Что же делать, Ольга Львовна, такие уж времена! – сказали ей со снисходительной усмешкой, разводя руками.

– Ах, полноте, пожалуйста, всегда и все привыкли сваливать почему-то на времена. Отчего же в Москве можно, а здесь нельзя? При чем тут времена! Всегда, когда кто-нибудь чего-нибудь не хочет, ссылаются на всякие посторонние, несуществующие, в сущности, препятствия!

Ей было так противно и горько, и больно все это, что хотелось бросить все и лететь снова в свою милую, потерянную уже для нее Москву, из которой она добровольно бежала. И сознание собственного бессилия и безвластия над самой собой возмущало и терзало ее тем сильнее, чем больше сознавала она, что никуда не уйдет, ничего не бросит и долго еще, если не всю даже жизнь, придется ей бороться с самой собой и мучиться между этих двух сжигающих ее с одинаковою силой огней.

– Что делать, что делать! – ответили ей с какой-то странной улыбочкой. – Мы не в Москве, надо сообразоваться с Петербургом.

Ольга отлично поняла, что ей только любезно приводят пословицу: «в чужой монастырь с своим уставом не ходят».

Все это раздражало и мучило ее, а между тем она не могла не сознавать, что и они по-своему правы. Конечно, они все не пожелают переделываться для нее одной и ждут вполне естественно, что скорее она одна должна переделаться для них всех. Сила и власть теперь на их стороне; если бы она перешла сюда, когда ее так просили о том, она могла бы предъявлять свои условия и требовать, чтобы их исполняли. Но теперь она сама превратилась в просительницу и потеряла тем свое независимое положение. Кажется, ни талант ее от того не уменьшился, ни интерес к ней публики не ослабел, а между тем акции ее все-таки понизились, и ей ясно давали то чувствовать. В сущности, ведь ей говорили: «Тут распоряжаемся мы, а не вы, и мы будем уже приказывать, а вы должны только (потому что сами того захотели) повиноваться нам». Но Ольгу трудно было побороть сразу; она твердо решила не поддаваться. Как бы там ни было и что бы они ни говорили, а за ней все-таки остаются немалые права и заслуги, и она их дешево не отдаст.