Артистка

До сих пор она являлась на петербургской сцене только изредка, на «гастроли», как московская знаменитость, за которой все считали долгом ухаживать, с которою любезничало начальство и заискивали товарищи, и она могла смело и решительно, почти не опасаясь отказа, заявлять свои условия и требования. Теперь же положение несколько изменилось. Она была уже не гостьей, а просто только одной из главных актрис петербургской сцены; к тому же ее перевели сюда не по усиленным предложениям самой дирекции (которая прежде не раз предлагала ей это и всегда получала от нее решительный отказ), а по ее собственному ходатайству. И не она снизошла наконец до согласия, а ей сделали, в сущности, любезность, поспешив исполнить ее внезапный каприз. Но при этом, по-видимому, не забыли своих прежних просьб и ее отказов и время от времени намекали ей о том, ставя на вид, что когда ее просили, так она капризничала и отказывалась, а когда она попросилась, то с ней совсем не капризничали и охотно приняли ее, но зато и права ее значительно уменьшились.

Правда, с ней были очень любезны, но любезность эта была уже не такая стремительная, какую она встречала прежде, когда приезжала на два, на три спектакля.

На словах ей говорили, что она своим переходом осчастливила петербургскую сцену; что теперь на нее одну возлагаются все надежды и ожидания; что у нее станут учиться и она вновь поднимет наконец эту, так жалко падающую за последние двадцать лет, бедную сцену, когда-то такую блестящую, и так далее. Но на деле ей ставили препятствия почти во всем; из десяти предложенных ею пьес приняли только три, и то такие, как «Мария Стюарт», «Гроза» и «La dame aux camélias»

[16]

[«Дама с камелиями» (фр.).]

, все старые и уже игранные ею в прежние ее приезды сюда.

– Ведь мы душой бы рады, – говорили ей, как бы оправдываясь, – и отлично понимаем, как это подняло бы наконец наш репертуар, который так давно уже нуждается в том! Но помилуйте, ведь вы желаете, в сущности, почти невозможного! Вы предлагаете такие пьесы, как «Клеопатра», «Жанна д’Арк», «Ромео и Джульетта», «Шейлок», «Коварство и любовь», «Медея»; но ведь, помилуйте, на одну обстановку каждой из подобных пьес, если их ставить хорошо, достойно столичной сцены, потребуется по нескольку десятков тысяч! Тут никакие сборы не окупят расходов, которые мы на них затратим; да и наконец, и это главное-с, у нас подобные пьесы даже и играть-то некому! Прямо актеров на них нет! Одна ласточка, дорогая Ольга Львовна, весны еще не делает!

– Как нет? – изумилась Ольга, прекрасно знавшая, сколько талантливых артистов находится в распоряжении дирекции.

– Да так, нет! – спокойно, только как бы с прискорбием разводя руками, повторяли ей. – Наши к подобному репертуару не привыкли; у нас все эти пятнадцать лет шли пьесы совсем иного рода, и на них уже выработались свои исполнители! А ведь тут придется не только новые роли учить, но прямо переучиваться, как ходить, как говорить, как держаться даже на сцене! Ведь в шекспировском «Отелло», например, не станешь так расхаживать и разговаривать, как это можно в пьесах современного репертуара! Тут совсем иного рода требуется и юмор, и манеры, наши прямо этого не могут, да никто из них еще и не захочет снова всему переучиваться!

– Бог знает, что вы говорите! – сказала разогорченная Ольга. – Да как же у нас-то в Москве?

– Да у вас в Москве совсем другое дело! В Москве есть все-таки известная школа и традиции; в Москве артисты стремятся поставить свою сцену на уровень лучших европейских театров и держатся больше общеевропейского репертуара, на котором они учатся, развивают таланты и идут вперед, а в Петербурге этого не желают! Да что актеры! Сама публика от этого уж отвыкла; ее на Шекспира-то, пожалуй, еще и не заманишь даже!

– Да ведь не может же быть, чтобы у вас в Петербурге не было людей образованных, с развитым вкусом, понимающих искусство!

– Да такие к нам, дорогая Ольга Львовна, почти и не ходят! У нас в Александринке своя публика; ей свои авторы и приятнее, и понятнее всяких Шекспиров и Мольеров. Надо ведь тоже сообразоваться и со вкусами толпы!

– Господи! – воскликнула с изумлением Ольга. – Да ведь не для одних же апраксинцев, наконец, существует ваш театр! Перемените репертуар, заставьте работать ваших артистов и добейтесь того, чтобы к вам пошла та, другая публика, которая, как вы сами говорите, перестала уже ходить к вам!

– Трудно это теперь уже будет; и артистов-то сразу не отучишь от прежних замашек, да и публику-то не скоро приучишь! Публика нам больше уж не доверяет; пробовали и мы было ставить эти классические пьесы – и что же? Пусто! Уже на втором, на третьем спектакле совсем чуть не при пустом театре играть приходится! Наша-то, постоянная, на них не идет, а та придет, посмотрит и уходит, очевидно неудовлетворенная. Некоторые так прямо и говорят даже: «Нет уж, играйте лучше своих Сидоровых да Карповых; там, по крайней мере, хоть ваши актеры на месте, а здесь ведь на них смотреть просто жалко!»

– Ужасно, ужасно, – сказала Ольга, представляя себе ту печальную перспективу, которая ей начинала теперь обрисовываться. – Ну, обратимся в таком случае хоть к Островскому, – предложила она потом, – я его очень люблю, и мне он всегда удавался.

– И Островский неудобен! – сказали ей.

– Как, и Островский даже! Островский-то чем же неудобен?

– Многим, и прежде всего опять-таки от него отвыкли! Выдохся, знаете, обаяние новизны уже утрачено! Нынче публика все новенькое любит и предпочитает лучше качеством похуже, но количеством побольше новеньких пьес! Как новую пьесу какую-нибудь даем, так непременно все первые пять-шесть представлений полные сборы берем; ну а самому себе кто же враг! Мы тоже ведь и об интересах казны приставлены пещись! А Островского мы больше по праздникам да на Масленой даем. Тогда действительно ничего, смотрится довольно даже охотно. Да и актеры опять-таки его недолюбливают!

– Да что же, наконец, любят эти ваши актеры? – резко спросила наконец Ольга, едва сдерживая давно уже закипавшее в ней негодование.

– Да вот любят именно свой репертуар: легкую драму и комедию; эти и смотрятся с удовольствием, и играются легко.

– Ну, еще бы! – заметила Ольга с горькой насмешкой. – Тут ни задумываться, ни работать над ролью не надо! Да, пожалуй, даже и играть-то не нужно, – просто выйди себе на сцену и говори.