Артистка

VIII

Подходила осень, ранняя петербургская осень, в которой с середины августа уж начинают упорно лить дожди, осыпаться листья, и небо из прозрачного и голубого превращается в какое-то мокрое, мутно-серое, тяжело нависшее над размоченной от дождей землею.

– Господи ты боже мой, – печально смотря в окно, говорила Пелагея Семеновна, – у нас-то в Москве теперь самое что ни на есть распрекрасное лето, бабье лето, а в этом тошном Петербурге все не так, как у добрых людей! Хоть бы в город, что ли, уж скорее переезжать, – и что за радость только на этих дачах жить!

Настасья тоже вполне сочувствовала ей.

– Эх, кабы теперь да в Москве бы матушке хоть недельку бы пожить! – говорила она иногда с какой-то отчаянной удалью, в минуты особенно сильной тоски. – Сейчас бы это я теперь всех дружков-приятелей своих, кумушек и крестничков милых повидала бы. Поди, плачут теперь без меня да вспоминают: где-то там наша Настасья Алексеевна задевалась, как-то поживает там, горемычная?

– Ах, да не надрывай ты моего сердца, Настя, и без тебя тут тошно, – с неудовольствием прерывала ее Пелагея Семеновна, которая и сама не хуже Настеньки соскучилась по всем своим многочисленным московским приятелям, которых так сильно не хватало ей здесь.

Вообще в доме Леонтьевых, вопреки обычаю, настало какое-то затишье и уныние. Даже Милочка скучала из-за этих несносных дождей, не перестававших лить по целым дням; она уже не могла показываться так часто, как прежде, на разных гуляньях, вокзалах и музыке, поражая всех своими туалетами и поклонниками. Да и поклонники куда-то разбежались: кто уехал в Крым, кто за границу, кто на какие-то глупые маневры; даже Ардальон Михайлович уехал в Нижний на ярмарку, где у него всегда устраивались большие дела. Борис по целым дням пропадал по разным новым приятелям; Варя надоела всем своими бесконечными, как и дожди, экзерсисами; Ольга домой почти не показывалась, и бедная Милочка даже одеваться бросила. Да и зачем, когда все равно некому было показываться! По целым дням апатично валялась она по кушеткам, неодетая, непричесанная, и от скуки принялась даже читать разные переводные французские романы. В довершение всего ее девочка схватила грипп, которым заразила и Сережу, и дети тоже хныкали, капризничали и только хуже еще раздражали взрослых.

– Господи! Хоть бы уж в город, что ли, действительно переезжали! – говорила Милочка, зевая от тоски и решительно не зная, что бы такое с собой делать и чем бы себя занять теперь, когда не надо было ни одеваться, ни гулять, ни кокетничать.

Они в город тем не менее не переезжали, хотя все давно уже рвались туда. Чемезов имел обыкновение жить на даче очень долго, и Ольга, ко всеобщему негодованию и огорчению, решила жить тоже очень долго. Когда Милочка об этом узнала, то так рассердилась, как с ней это редко даже случалось.

– Ну это уж совсем ни на что не похоже! – с негодованием воскликнула она, когда мать сказала ей о том. – Да какое нам дело до того, что он не желает переезжать! Что мы, без него не можем, что ли, переехать! Да он тут, пожалуй, и на зиму с волками пожелает оставаться, так и мы должны! Ей-богу, мы у него точно в крепостной зависимости какой-то обретаемся! Кажется, ведь влюблена-то в него покамест только одна Ольга! Ну, хочет она, пускай и дурит одна, а нам-то к чему же? Ей-богу, таких дураков, как мы, поискать еще только!

– Ах, Милочка, да ведь не одной же ей здесь с ним оставаться! – беспомощно разводя руками, отвечала Пелагея Семеновна; она сама не знала, как ей быть между этих двух огней. – Ольга и то было предлагала: «Вы, говорит, мамаша, переезжайте, а я пока к нему перееду!» Так разве могу я на то согласиться, чтобы родное дитя на срам выставить; что добрые-то люди скажут?

– Ах, полноте, пожалуйста! – воскликнула Милочка резко. – Ваши «добрые люди» и без того достаточно уж говорят! Право, все это так глупо и нелепо и так все мне надоело, что в один прекрасный день возьму да и перееду одна, а вы тут живите с дворниками и собаками, коли охота есть!

– Ведь надо же, Милушка, и ее пожалеть, – говорила, чуть не плача, Пелагея Семеновна. – Ну, в другое время я бы, может, настояла, а теперь, сама знаешь, как она вся расстроена: и в театре-то дело не ладится, и с ним-то что-то ссориться начали.

– Ах, полноте, пожалуйста! – обрывала безжалостная Милочка, вымещая на матери свое неудовольствие. – Не утешайте вы себя этим вздором; ничуть они не ссорятся, а если даже и ссорятся, то тем хуже же для вас, потому что после каждой ссоры она еще больше только влюбляется в него!

Пелагея Семеновна на это только печально вздыхала и умолкала. Она действительно от каждой новой ссоры Ольги с Чемезовым ожидала желанного конца их отношениям.

Ольга ни ей, ни кому другому из своих домашних, из чувства внутренней гордости, никогда не рассказывала об этих ссорах, но Пелагея Семеновна с Настасьей и Милочкой сами, уже по ее лицу и расположению духа, угадывали, когда они случались, а Пелагея Семеновна предполагала эти ссоры (именно в виде утешения и надежды себе, как совершенно верно подметила Милочка) даже и тогда, когда их и не было. Каждый раз, что у Ольги лицо было хмурое и озабоченное, она с каким-то радостным лукавством тихонько шептала Настасье: «Видно, опять поссорились!» – хотя прекрасно знала, что озабоченность Ольги могла происходить и от совершенно других причин; с началом репетиций у нее почти не прекращались разные неприятности по театру.

Неприятности эти пока были еще, в сущности, мелкие, но она, уже отвыкшая от них за последние годы в Москве, где все любили и баловали ее, невольно огорчалась ими сильнее, чем они того, быть может, заслуживали; уже по самому началу их она предвидела, что предстоит ей в будущем.