Артистка

«Господи!» – горько думала Зина, с тоской смотря на рыдающую подругу. Только что ей казалось, что все так счастливы кругом нее, и вот уже Мери несчастна, Hélène тоже хоть и не несчастна, но страдает; няня все плачет, а у их соседки на днях умер маленький сын, такой хорошенький, славный мальчик, и вдруг умер… Зачем так сделано, что люди должны умирать, страдать, болеть, терпеть нужду и горе? Разве не лучше бы было, если бы все всегда были счастливы и здоровы?.. И неужели же все, все люди должны хоть раз в жизни быть несчастны?! О, если бы она была святая, она молилась бы тысячу лет и вымолила бы у Бога, чтобы Он всех, всех, решительно всех людей сделал бы счастливыми и чтобы на Земле не было бы больше ни несчастных, ни больных, ни бедных… Но теперь она была не святая, а глупая, жалкая девочка, которая не только не могла бы вымолить всеобщего счастья для людей, но даже не умела утешить подругу! И она робко и беспомощно стояла подле нее, уже не пытаясь больше ни утешать, ни успокаивать Мери, тем более что и сама уже почти не верила своим утешениям.

Рыдания Мери между тем становились все тише и тише и наконец затихли совсем; но она все еще стояла молча, о чем-то глубоко задумавшись, и, приложив платок к губам, печальными глазами смотрела на блестящую, спокойную гладь прелестного озера, серебрившегося на солнце. И Зина машинально смотрела туда же и не беспокоила ее.

Наконец Мери глубоко о чем-то вздохнула, отвернулась от окна и сама уже крепко обняла и поцеловала Зину, которая вся вспыхнула, обрадовавшись, что первый сильный порыв горя и слез Мери прошел и что она снова понемногу теперь успокоится.

– Зина, – сказала Мери тихо и как-то стыдливо, – не говори со мной об этом никогда!

– Не буду! – воскликнула Зина стремительно. – Никогда не буду! Я знаю, знаю, – конфузясь и краснея, прибавила она поспешно, – как это тяжело тебе, – никогда не буду!..

Мери грустно улыбнулась ей и, не то благодаря ее, не то прося, молча, одной лаской, простить ей недавнюю резкость, с которой оттолкнула ее в первую минуту, опять крепко и нежно поцеловала ее.

Лицо ее было еще заплакано, но уже спокойно и бесстрастно, как всегда.

Она тщательно и долго мылась потом холодной водой, видимо, боясь, чтобы следы слез не остались и не выдали бы ее. Зина усердно помогала ей, подставляя то воду, то мыло и полотенце.

Наконец следы слез почти совсем исчезли с лица Мери, только глаза ее, чуть-чуть покрасневшие, блестели каким-то мягким, несвойственным им блеском. Она причесалась и оправилась еще немного перед зеркалом к тому времени, когда снизу раздался голос горничной, звавший барышень к столу.

Барышни сошли; Зина побледнела и испугалась, увидев вдруг в числе других и Юрия, пришедшего обедать к Олениным, как, впрочем, это почти всегда бывало по воскресеньям; но Зине почему-то казалось, что сегодня это никак не может быть.

Она с испугом взглянула на Мери, но Мери со спокойной улыбкой подала руку Чемезову и поздоровалась с Ильей Егоровичем, которого еще не видала.

– Ну, как же вы катались? – спросил ее Чемезов, больше для того, чтобы сказать ей что-нибудь; после того вечера, когда он чуть-чуть не сделал ей предложение, говорить с Мери всегда несколько затрудняло его.

– Отлично, – ответила любезно Мери, улыбаясь ему своей холодной, официальной, ничего не говорящей улыбкой, – Николай Ильич предлагал нам потопить нас, но мы отказались.

– Потопить! – засмеялся Чемезов. – Это что-то уж очень страшно; вероятно, дело было уже на берегу?

– Нет, – сказала Мери, тоже смеясь, – это было посреди озера: он, впрочем, предлагал только попробовать.

– Прошу садиться, господа! – обратилась Елена Николаевна к своим гостям.

Все садились, кто где хотел; Чемезов сел подле Мери. Он сам не мог бы отдать себе отчета, почему сделал это. С того знаменательного вечера ему еще не приходилось обедать вместе с ней; но после их встречи сегодня на плоту его как будто опять что-то заинтересовало в ней и невольно влекло.

Мери, по-видимому, спокойно кушала, спокойно отвечала на его вопросы и еще более спокойно выдерживала его взгляд, говоря с ним. Все в ней было полно той ровною, светскою любезностью, под прикрытием которой скрывается полное равнодушие и к тому, с кем говорят, и к тому, о чем говорят, и вряд ли бы, глядя теперь на Мери, кому-нибудь могло бы прийти в голову, какая тяжелая драма только что разыгралась в душе ее.

«Нет, – сказал себе Чемезов, несколько раз пытливо вглядывавшийся в ее бесстрастное, красивое лицо, – в сущности, у нее никогда не было ко мне серьезного чувства, потому что если бы было, то так скоро не прошло бы. Ну что ж, это и лучше, конечно, слава богу».

Но при этой мысли ему вдруг стало как-то грустно, – словно жаль стало какой-то тихой, но бессознательно милой мечты, которую не хотелось терять.

Зина тоже исподтишка тревожно следила за ними и изумлялась, как это Мери может так спокойно есть, говорить и улыбаться с тем самым человеком, из-за которого только что так мучительно рыдала.

И Зина сама так волновалась за свою подругу, что не могла ни есть, ни говорить ни о чем, и на лице ее было такое смущенное и виноватое выражение, что Елена Николаевна, не понимавшая, что с ней, уже несколько раз тревожно взглядывала на сестру.