Артистка

Еще с того вечера, как она впервые увидела Леонтьеву в «Марии Стюарт», в ней вспыхнуло по отношению ее чувство какого-то влюбленного обожания, нередко свойственного молодым девушкам к старшим, чем-нибудь заинтересовавшим и понравившимся им женщинам. Она бережно хранила тот цветок, который бросила ей тогда Ольга на вокзале, и накупила ее карточек во всех ролях и позах. Ольга стала для нее чем-то вроде лучезарного прекрасного божества и недоступного идеала, пред которым она робко и радостно готова была преклоняться. И вдруг это-то прекрасное недоступное божество полюбило ее брата и стало как-то (смутно еще для представления Зины) близко ему. Это еще больше усилило в ней влечение к Ольге, а саму Ольгу сделало еще таинственнее, загадочнее и интереснее, и с тех пор она еще сильнее волновала ее молодое воображение.

Теперь Зина и к самому Чемезову относилась с еще большим почтением, и часто он ловил на себе ее пытливо всматривавшийся в него любопытный взгляд, точно силившийся прочесть по лицу его какую-то загадку.

Но ни ему, ни сестре, ни кому бы то ни было другому, кроме своей Дуняши, не решалась Зина признаться, хотя бы намеком или каким-нибудь неосторожным словом, что знает эту так тщательно скрываемую от нее тайну. Она, беспрестанно говорившая одно время об этой Леонтьевой, теперь даже имени ее не произносила, и сами карточки ее прятала подальше, любуясь ими только наедине с Дуняшей. Все тем же инстинктом, а отчасти и чрез Дуняшу, она узнала, что эта любовь Юрия к Леонтьевой не нравится почему-то Елене, которая даже сердится на них за это, точно так же, как и Архипыч с няней. Зину это очень удивляло и огорчало; она решительно не понимала, за что тут можно сердиться и чем можно быть недовольной. По ее мнению, это было совсем хорошо; уж не говоря о том обожании, которое она испытывала к своему прекрасному кумиру, Зина невольно всей душой откликалась на любовь Ольги своими жизнерадостными, на все отзывчивыми семнадцатью годами, которые сами были полны грезами о любви. Единственно, что только омрачало несколько ее радость в этом открытии, это Мери, которая, как она знала, тоже любила Юрия. Зина искренне радовалась бы, если бы Мери вышла за него, но мысль, что сама Ольга Леонтьева, это прекрасное божество ее, любит Юрия, восхищала ее еще больше, и она бессознательно для самой себя изменяла своей подруге в пользу своего божества.

С Мери они никогда не говорили ни о Чемезове, ни о Леонтьевой; Зина чувствовала, что Мери так же, как и она, знает откуда-то всю эту историю, и потому, когда они только что встретились на плоту, Зина невольно испугалась, сознавая, как неприятно это должно быть Мери. Но когда та осталась совсем спокойной и даже как будто оживилась и повеселела после этой встречи, Зина обрадовалась, подумав, что все обошлось благополучно и что, может быть, Мери уже и разлюбила теперь Юрия.

Молодежь вдоволь накаталась и вернулась домой только к самому обеду. На берегу их уже ждали Елена Николаевна и Савельева, вышедшие к ним навстречу. День был воскресный, и потому все обедали, как давно уже было заведено, у Олениных. Стол был приготовлен на большой веранде, защищенной от солнца белыми маркизами с красными фестонами, с которой открывался прелестный вид на озеро. Поджидали только Аркадия Петровича и Илью Егоровича, которые пошли немножко прогуляться перед обедом.

– Боже мой, в каком ты виде! – сказала сестре Елена Николаевна, смотря с любующейся улыбкой на ее раскрасневшееся, миловидное личико.

– Да мы все хороши! – заметила старшая Савельева, показывая на свое все обрызганное водой платье. – Ужасно возились! Это, мама, все твой любимчик, противный Николай наделал!

Раиса Константиновна с нежной, почти влюбленной улыбкой потрепала сына по щеке и посоветовала дочерям пойти немного поправиться перед обедом.

– И мне это тоже не мешает, я тоже пройду к себе! – сказала Мери; когда летом она гостила у Олениных, в ее распоряжение всегда предоставлялась свободная комната.

Зина также хотела уйти, следуя примеру старших барышень, но осталась еще на минутку, со смехом рассказывая сестре, как Николай страшно дурачился все время и так ужасно качал лодку, что они чуть-чуть не перевернулись все.

– Ну, иди, иди, причешись! – сказала ей Елена Николаевна и, ласково повернув сестру за плечи, втолкнула ее в калитку.

Зина перескочила через порог и побежала; ей было так радостно и весело бежать, чувствуя, как хорошо жить на свете и как все ее любят: и Елена, и Юрий, и няня, и… и даже Алеша!.. И такие все хорошие и счастливые… И она быстро, улыбаясь всеми своими милыми ямочками на свежем пухленьком лице, вбежала наверх, по деревянной узенькой лестнице, и распахнула дверь Мериной комнаты.

Но, распахнув ее, с невольным изумлением остановилась на пороге.

Мери стояла посреди комнаты, спиной к дверям и, закрыв лицо руками, плакала, вся содрогаясь от глухих, сдерживаемых рыданий.

– Мери, Мери! – воскликнула Зина горестно и только теперь поняв, что Мери притворялась все эти полтора часа и ждала только той минуты, когда останется одна! – Мери… Мери… – жалобно, чувствуя, что сейчас расплачется сама, повторила она, протягивая к ней руки.

Мери быстро повернулась к ней с каким-то гневным и укоряющим выражением в лице, которое было все в слезах. Она хотела что-то сказать, но вместо слов у нее вырвалось опять рыдание, и она слабо, как бы умоляя Зину уйти, махнула ей рукой. Но Зина не ушла, а, заплакав сама, стремительно бросилась к подруге и, крепко обняв, прижала ее к себе, осыпала поцелуями все ее лицо, волосы и руки.

И Мери молча, не отстраняя ее уже больше, рыдала под этими поцелуями глухими, надрывавшими Зину рыданиями.

– Господи! – воскликнула Зина, с отчаянием смотря в ее лицо. – Значит, ты все еще любишь его!

– Молчи, молчи! – проговорила Мери с усилием и как бы со стыдом и ужасом поспешно закрыла себе опять лицо.

Зина с глубокой жалостью смотрела на нее, не зная, что ей сказать и чем утешить бедную Мери, которую никогда в жизни еще не видела плачущей.

Но что могла она сказать? Чем могла утешить? Она не умела ничего придумать и только нежно ласкала ее.

– Меричка, – сказала она робко, готовая, кажется, умереть в эту минуту, лишь бы только хоть сколько-нибудь облегчить горе своей несчастной подруги, – Меричка, не плачь… это пройдет у них… ты увидишь, скоро пройдет…

– Молчи, молчи!.. – с болью крикнула опять Мери и зарыдала еще сильнее.