Артистка

VII

Круглое озеро, все облитое солнцем, было так тихо, что ярко-голубое, с воздушными облаками, небо и береговые дачи, тонувшие в зелени, отражались в нем, как в опрокинутом зеркале. Только легкий ветерок, точно ласкаясь, пробегал по нему порой легкой зыбью, рябя его зеркальную гладь и мягко шелестя в прибрежных камышах.

Молодежь разместилась в двух лодках и перегоняла друг друга, соперничая в искусстве грести, которым особенно отличались Алеша и Николай Савельев.

Они сидели вместе, в одной лодке с Зиной и Мери, и Николай забавлялся тем, что «изводил», как он выражался, барышень.

За последнее время Алеша с Зиной всегда делались в присутствии друг друга застенчивы и молчаливы, точно боясь выдать ту любовь, которую инстинктивно угадывали друг в друге, хотя до сих пор еще не только об этой любви, но даже и о совсем посторонних вещах редко решались разговаривать. Эта любовь и радовала, и пугала их, особенно Зину, которая с тех пор, как стала замечать, что вспыхивает при имени Алеши и при встречах с ним, чувствовала на душе какой-то стыд и страх, точно все ожидала, что ее за что-то накажут. Она не только не решалась говорить с ним или о нем, но стыдилась даже и думать, а потому и теперь, боясь как-нибудь выдать себя, она притворялась, что нисколько не интересуется им и почти не замечает даже его присутствия, и нарочно смеялась с Мери и Николаем, в то время как глаза ее, еще детски-ясные и правдивые, невольно все взглядывали на молча улыбавшегося ей Алешу. Зато Николай дурачился на все лады; он умел отлично грести и, зная это, придумывал всевозможные, самые неожиданные и смелые шутки, чтобы еще больше поразить барышень своим удальством и искусством. Он то вертел лодку почти на одном месте, на расстоянии малого круга, заставляя ее, как он выражался, «вальс танцевать», то быстрой стрелой пускал ее наперерез другой, где сидели его сестры с женихом и его товарищем, и пролетал так близко от них, что, казалось, вот-вот они столкнутся; бедные барышни начинали уже трусить и кричать, но он, с победоносным видом героя, гордо пролетал мимо, всего в каком-нибудь аршине, даже не коснувшись их.

– Ура! – кричал он им вслед, махая своей фуражкой. – Наша взяла! Уж куда вам за нами угнаться! Зинаида Николаевна, – предлагал он через минуту Зине, с самым серьезным лицом, – хотите, я переверну лодку? Вы не бойтесь, мы с Алексеем отлично плаваем; живо вас подхватим, он – вас, я – Мери Сергеевну, и мигом доплывем с вами до берега, вы даже ножек не замочите! Хотите? Вы хоть попробуйте только, ну что вам стоит попробовать!

Зина смеялась, но трусила в душе, как бы этот сумасшедший Николай и в самом деле не выкинул такой штуки.

– Ах, Николай, перестаньте! – уговаривала она его своим тоненьким голоском. – Да не качайте же так лодку!

– А вам это разве не нравится? – спрашивал с удивлением Николай. – Смотрите, точно в люльке! Вы закройте глазки и воображайте, что вы снова маленькая, малюсенькая, и что это не лодка, а люлька, и я не я, а ваша старая нянюшка, а для довершения сходства я буду вам напевать: «Спи, дитя мое, засни, сладкий сон к себе мани!..»

Но Зина не хотела ни пробовать, ни воображать ничего подобного и, уже не в шутку труся, кричала и цеплялась за борта лодки, к полному восторгу школьничавшего Николая, который нарочно еще сильнее раскачивал лодку.

– Да полно тебе, Николай! – крикнул наконец Алеша. – Ведь ты и вправду, чего доброго, лодку перевернешь!

– Да ведь если Зинаида Николаевна меня о том просит, не могу же я не послушаться!

– Неправда, неправда, совсем я вас ни о чем не прошу, пожалуйста, перестаньте!

– А! Не просите, значит, боитесь! Ну, так скажите мне: Коленька, миленький мой, душечка, перестань лодку качать и меня пугать! Скажите, тогда я, может быть, и перестану!

– Мери! – кричала Зина с отчаянием, но невольно все-таки смеясь, потому что Николай строил такие уморительные гримасы. – Запрети хоть ты ему дурачиться! Может быть, он хоть тебя послушает!

– А вот кто мне скажет: Коленька, миленький, перестань лодку качать и меня пугать, того и послушаюсь!

– Ну так, Коленька, миленький, перестань лодку качать… – начал, смеясь, Алеша, но все расхохотались, а Николай обрызгал его за то водой.

– Э, нет, брат! – крикнул он. – Шалишь! Не про тебя писано! Я от барышень хочу это услышать!

– Коленька, миленький, перестань, душечка, так шалить! – с улыбкой проговорила вдруг, ко всеобщему удивлению, Мери, и Николай при этом пришел в такой восторг, что и действительно чуть не перевернул всей лодки.

– Как! – кричал он в восхищении. – Сама Мери Сергеевна! Вот это я понимаю! Вот это так приятный, можно выразиться, сюрприз!

Он совсем не ожидал от Мери такой «прыти» и, как бы вполне удовлетворившись этим, торжественно и наконец спокойно уселся на своем месте, чем все остались очень довольны.

Зина тоже никак не ожидала, чтобы именно Мери решилась исполнить глупую фантазию Николая сказать эти слова. Вообще, Мери немножко удивляла ее сегодня; обыкновенно сдержанная и молчаливая, она сегодня была сравнительно очень оживлённа и разговорчива. Она смеялась выходкам Николая и даже сама шутила с ним, только смех ее звучал несколько нервно и лицо было очень бледно; неопытная и доверчивая Зина не умела еще различать всех этих тонкостей и искренне радовалась тому, что Мери осталась весела и спокойна после встречи с Юрием и Леонтьевой, случившейся так неожиданно.

Мери никогда не признавалась Зине в своей любви к ее брату, и Елена Николаевна никогда не говорила ей, что прочила Мери в жены Юрию, но Зина чутьем женщины сама угадала это, так же как чутьем же отгадала и отношения Чемезова к Ольге, хотя об этом ей не только уже никогда не говорили, а прямо скрывали от нее, стараясь в присутствии ее не произносить даже имени Леонтьевой. Но у Зины была одна задушевная подруга, о которой никто не подозревал и с которой она вела об этом длинные и таинственные разговоры в своей комнате. Этой подругой была ее собственная молоденькая горничная Дуняша, нянина племянница и крестница, еще с самого детства приставленная к Зине. Она первая открыла ей о любви Юрия Николаевича к «г-же Леонтьевой» и с тех пор продолжала сообщать ей о них бесконечные маленькие новости, страшно интересовавшие Зину, которая таким образом знала чуть ли не больше еще самой Елены Николаевны, не желавшей ничего ни слушать, ни говорить о том. Открытие это и поразило, и восхитило Зину, и с тех пор оно стало излюбленной темой ее таинственных разговоров «шепотом» с Дуняшей.