Артистка

– Ну, вот, милуша, и напрасно! За это-то на тебя и окрысились! Правды, милая, никто не любит! Разговор этот, конечно, на другой же день все узнали, и ты многих восстановила тем против себя, потому что все теперь задеты и обижены тобою! А дамам нашим это и на руку; они сейчас же постарались все это раздуть и начали кричать, что ты издеваешься над репертуаром и над артистами; хочешь, чтобы все заплясали по твоей дудке, и собираешься все порядки перевернуть по-своему, что, конечно, большинству не очень-то понравилось! Сама знаешь, артисты – народ самолюбивый и обидчивый, а ты их самолюбие неосторожно задела – ну, конечно, сразу и нажила себе немало врагов!

– Не знаю, – сказала Ольга гневно и гордо, с сознанием своей правоты и пред товарищами, и пред своей совестью, – я не говорила ничего такого, чего не решилась бы повторить опять им всем в глаза! Да, я действительно нахожу, что все они здесь зарывают в землю свои таланты и не хотят ни работать, ни идти дальше, довольствуясь дешевым успехом в райке! И я нахожу, что постыдно и недобросовестно относиться так к делу людям умным и талантливым; они только унижают себя этим и роняют искусство, которому служат! И если они воображают, что я только тихонько, из-за спины других решаюсь говорить о них подобные вещи, то я сейчас же пойду к ним туда и громко выскажу им всем это в глаза!..

– Нет, Оленька, не делай этого! – сказал Барсуков, удерживая ее за похолодевшие от волнения руки. – Все равно, кроме всеобщей ссоры да твоей истерики, пожалуй, никакого другого толка не выйдет! Тут нельзя прийти, увидеть и победить; здесь каждый себя превыше всякого Цезаря считает, и сразу их ни в чем не убедишь, уж хотя бы все из-за той же проклятой актерской гордости и упорства! Лучше всего исподволь, мало-помалу, начать переделывать, постепенно да полегонечку, так, чтобы каждый из них воображал, что это именно ему первому пришла подобная идея и что это именно его инициатива! А при уме да сноровке, особливо вашей, бабьей, совсем это не трудно будет устроить. Ты ведь нашу братию знаешь; актеры, милая, горды, как черти, и доверчивы, как дети; их провести ничего не стоит – надо только понять, как за это приняться да на какой струнке с ними играть, – и тогда они не только противодействовать и интриговать против тебя не будут, а сами же все эти твои нововведения подхватят и даже станут с азартом их пропагандировать! Только не задевай их самолюбия; актеру, милая, льстить надо, и тогда он рабом твоим станет, и ты из него хоть веревки тогда вей!

– Ну, я этому не обучалась! – сказала запальчиво Ольга. – Для этого, милый друг, в дипломатическом корпусе служат, а не на сцене! Там их специально этому обучают, а ведь я пока еще не дипломатка, а только актриса.

– А ты, милуша, и дипломатии не гнушайся! – сказал Барсуков, целуя ее, и нарочно, чтобы немного успокоить и посмешить Ольгу, перешел в свой любимый комический тон. – Наука тоже полезная и неглупая, особливо таким горячкам, как наша Оленька Леонтьева! Так-то, милая, полегонечку, не горячись…

– Ах, Бурсинька, Бурсинька! – воскликнула вдруг Ольга, припадая к нему на грудь. – Не выдержу я тут, погибну, чувствую, что погибну!

– Ну вот уж и погибнешь! – сказал Барсуков, нежно и бережно, точно больного ребенка, гладя ее по волосам своей большой мягкой рукой. – Погибнуть-то, бог даст, и не погибнешь, а только… только не след тебе, милая, было всю эту твою любовную канитель заводить! Уж что это за актриса, когда у нее крылья подрезаны! Артист вольным орлом должен быть: тогда только он и силу свою может чувствовать! Ведь вот, знай-ка они, что ничто тебя тут не держит, – совсем иначе бы обращались; ну а как понимают, что как скверно ни будет, а ты все-таки, пока влюблена, никуда отсюда не уйдешь, так и пользуются, и не церемонятся! Люди, милая, в общем, несомненно, самая прекрасная и благородная часть творений Создателя, ну а каждому-то в частности пальца в рот лучше не клади, потому, коли хоть и не совсем его откусит, так уж прикусит-то непременно!