Артистка

Он шел пешком, размышляя дорогой по своей привычке и об Ольге, и о ее родственниках, друзьях и знакомых, составлявших какой-то странный, совершенно разношерстный кружок, где идеально честный Яков Дементьевич чуть не дружился с известным всему Петербургу Донец-Гонским, репутация которого была более чем сомнительна; где толстый, неопрятный на вид и нахальный, как казалось Чемезову, Барсуков бесцеремонно обнимал Ольгу, спокойно позволявшую ему целовать себя, и где ее горничная Настасья бесцеремонно распоряжалась всем домом и пользовалась каким-то особенным уважением и расположением не только самой хозяйки, но и всех ее гостей.

Все это удивляло и коробило Чемезова, невольно задевая в нем ту нравственную чистоплотность, какой, к его огорчению, совсем, кажется, не было у Ольги.

И потом, эта Милочка – вся в бриллиантах и кружевах, подаренных господином Донец-Гонским! Что она такое, и как может Ольга, которую он все еще привык помнить такой чистой, невинной девушкой, не только принимать ее, но и совершенно, по-видимому, легко и просто мириться с двусмысленным положением своей сестры? Как может она допускать ее до такого отвратительного позора и отчего не повлияет на нее?

Но тут Чемезов опять с огорчением вспоминал, что он не знает еще, что такое и сама эта Ольга, не далеко, быть может, ушедшая от сестры в этом отношении! Но когда ему припоминались ее горячие, полные увлечения и искренности речи, он опять невольно говорил себе, что этого не может быть, и заступался за нее сам пред собой и оправдывал ее.

Конечно, и у нее, вероятно, были свои романы и увлечения, но не такие, как у Милочки; этому он не хотел и не мог верить, потому что мысль эта была для него слишком горька и противна. Все в этой женщине, начиная от ясных глаз, которыми она на всех смотрела так смело и открыто, до каждого ее слова, дышавшего правдой и горячностью, было так просто и искренно; в ней, по его мнению, была какая-то удивительная смесь чистоты и безалаберности, и эта-то присущая ей безалаберность и доводила ее, быть может, даже бессознательно для себя, до таких непостижимых для него сделок с совестью и непоследовательности в убеждениях и в поступках. Но как бы там ни было, а он решил, что еще раз побывает у нее и постарается застать ее одну, чтобы вызвать на большую откровенность; тогда будет легче разобраться и в ее жизни, и в ее спутанной натуре, которая, несмотря на всю видимую открытость свою, не поддавалась поверхностному изучению.

Придя домой и сам отворив дверь своим ключом, чтобы не беспокоить ни няни, ни Архипыча, Чемезов вздохнул с тем хорошо знакомым ему облегчением, которое всегда являлось у него, когда он возвращался домой с какого-нибудь вечера, проведенного в гостях и почти никогда не оставлявшего у него иного впечатления, кроме легкой усталости и неприятного сознания бесцельно и бесполезно истраченного времени.

Дома его всегда охватывало чувство покоя и тишины, с сознанием, что здесь, в этих стенах, уже никто не ворвется к нему, никто не помешает ему ни работать, ни отдыхать, ни думать один на один, как он это любил.

Навстречу к нему вышел Архипыч в своем длиннополом коричневом домашнем сюртуке, который он надевал только по вечерам, «когда посетители кончались».

Старик служил еще его отцу, и Елена Николаевна уговорила брата взять к себе обоих стариков: Архипыча и няню, бывших их крепостных, на которых вполне можно было положиться. В сущности, няня была нужна ей самой для детей, но она решила уступить ее брату только потому, что при ней будет кому позаботиться как следует и о его хозяйстве, и о нем самом, и окружить его тем почти незаметным, но теплым уходом и попечением, на которые способна только любящая женщина, все равно, кто бы она ни была – мать, жена, сестра или нянька.

Чемезов, взяв стариков только по просьбам сестры, так как сам предпочел бы одного молодого толкового человека, постепенно так привык и сжился с ними, что почти не мог уже представить своей жизни без них. Правда, старики имели много своих недостатков, часто докучавших ему и которых он, сколько ни бился, никак не мог в них переделать; главным недостатком была их старческая мелочная скупость, распространявшаяся даже и на него самого; но зато оба они были преданы ему той глубокою преданностью, которая встречается только между отживающими уже стариками, вышедшими еще из крепостного права, этими последними своего рода могиканами.

Архипыч встретил Чемезова, по обыкновению, с сумрачным свойственным ему видом и, сняв с него пальто, спросил его одной и той же фразой, которую повторял каждый вечер, хотя и знал заранее ответ на нее:

– Чай кушать будете?

– Буду, Архипыч, буду, – сказал Чемезов, не понимая, как это старику не надоест его спрашивать всегда одно и то же.

Он прошел в свой кабинет, еще темный, так как, несмотря на все просьбы и приказания зажигать там лампу к восьми часам вечера, не мог добиться этого от экономивших на керосине стариков.

Квартира Чемезова была невелика – всего четыре комнаты; он вполне довольствовался спальней, кабинетом и столовой.

Меблирована она была очень просто; единственным украшением кабинета служил большой портрет масляными красками, отличной работы, – трех дочек Елены Николаевны, который она подарила ему к рождению.

Веселые детские головки, радостно улыбавшиеся из большой золоченой рамы, казалось, оживляли всю комнату, и каждый раз, когда взгляд Чемезова падал в ту сторону, он с невольной улыбкой останавливал его на них дольше, чем на всем остальном.

Чай принесла няня. Няня была еще довольно видная женщина, с тою солидно-представительною фигурою и спокойным выражением в лице, которое встречается у некоторых старых слуг, проведших жизнь в хорошем доме.

– У Елены Николаевны, видно, были? – спросила она своего воспитанника.