Артистка

– Нет, это тоже неправда! – заступилась Ольга с тем жаром, который невольно является у человека, когда перед ним затрагивают что-нибудь близкое и дорогое ему. – Не вся публика такова, и я, как артистка, играющая почти только в одних драмах и даже трагедиях, лучше, чем кто-нибудь, знаю, насколько эта публика отзывчива ко всему истинно прекрасному и художественному! И поверьте, что и в наши дни Шекспир, если только он передан хорошо, доставит такое же наслаждение, как и прежде! Конечно, есть исключения, но они не могут касаться всей публики и не могут опошлить ее всю, как не могут несколько грязных капель замутить весь океан!

Ольга говорила страстно и горячо, с проснувшимся в ней вдруг вдохновением артиста; глаза ее блестели, и все лицо горело пылким румянцем и одушевлением, красившими и совершенно преображавшими ее. Чемезов сначала только молча слушал, как говорила Ольга, и невольно любовался ею. С каждым ее словом душевный мир ее все больше раскрывался пред ним и делался ему все понятнее, ближе и симпатичнее. Ему нравились ее искренняя вера и любовь к искусству, которыми она была проникнута.

Своей страстностью она невольно заразила и увлекла и других, и все разом заговорили и загорячились, каждый отстаивая свое убеждение.

Яков Дементьевич поддерживал Ольгу, соглашаясь с тем, что, в общем, толпа чутка и восприимчива к правде и красоте, но со свойственным всем отживающим уже людям пристрастием к своему времени и поколению находил, что все-таки нравственный уровень и духовное развитие общества прежде, в его время, были значительно выше настоящего, а теперь сильно клонятся к упадку. Но Чемезов не соглашался с этим, доказывая, что при всеобщем сильном упадке общество не могло бы выделить из своей среды столько выдающихся талантливых людей на различных поприщах – литературы, искусства, науки. Ольга слушала его с блестящими глазами и вполне соглашалась с ним, и спор, начавшись с опереточного разномыслия, постепенно перешел в отвлеченный, почти философский. Вдруг Ардальон Михайлович вынул часы и с ужасом воскликнул, что уже половина девятого, а ему еще в восемь необходимо было быть в одном месте по делу.

Все засуетились. Яков Дементьевич вспомнил, что собирался сегодня в Соляной городок на лекцию товарища, а Барсуков – что к завтрашнему дню у него роль даже и не читана. Все сразу встали и заспешили уходить, наскоро прощаясь с хозяйкой.

Чемезов тоже удивился: он никак не думал, чтобы было уже так поздно; все вышли в переднюю и стали одеваться, но уйти сразу тем не менее никак не могли. То Милочка возвращалась, позабыв что-нибудь, то Барсуков задерживал всех, принимаясь рассказывать, стоя уже в передней и в шубе, о каком-то случае, происшедшем у них на репетиции, по поводу которого снова поднимались вопросы и рассуждения.

В последнюю минуту явилась опять откуда-то Настенька, ушедшая с половины обеда.

– А счетец-то, Людмила Львовна, позабыли! – сказала она, подавая Милочке какой-то счет.

– Какой счетец? – спросила с удивлением Милочка, не ожидавшая никаких счетов.

– Да за тарелки-то! Двенадцать рублей семьдесят пять копеек, матушка барышня, пожалуйте! – спокойно пояснила Настенька.

Сначала никто не понимал – какие тарелки, и смотрели с недоумением то на Милочку, то на Настасью и ее счета.

– Какие тарелки? – спросила Милочка, уже позабывшая о предобеденном происшествии.

– А битые-то! – воскликнул весело Барсуков. – Не бей, матушка, вперед! Молодец Настасья, люблю казака за обычай!

– Ну что это за глупости! – сказала Ольга, покраснев, и с неудовольствием хотела взять счет от своей горничной, но Настасья, видимо чувствуя себя в своем праве, не отдавала ей счета.

– Да что вы это, матушка! – почти рассердилась она, отодвигаясь от Ольги. – Людмила Львовна бить будет, а мы плати! Воля ваша, а так не годится! Кто бил, тот и плати!

Милочка смеялась, но платить, кажется, совсем не желала и отделывалась шутками.

Но Ардальон Михайлович тотчас же расплатился за нее, предложив это как бы в долг под предлогом того, что Людмила Львовна не захватила с собой денег, и все вышли в переднюю.

Когда Чемезов на прощанье крепко пожал руку Ольги, она ласково подняла на него свои прекрасные глаза, еще блестевшие от недавнего спора, и молча улыбнулась ему, как бы за что-то благодаря его и сочувствуя ему в чем-то, понятном только им двоим.

– Ольга, – сказала вдруг Милочка, – ну чего тебе дома одной сидеть? Ведь рано еще, поедем лучше ко мне!

Ольга сначала рассмеялась и сказала, что это невозможно, потому что она устала и ей надо еще разобраться и приготовиться к завтрашнему дню, но вдруг передумала и, прежде чем другие, шедшие впереди, успели узнать о том, поспешно вернулась к себе и через минуту догнала их уже в ротонде и меховой шапочке на голове.

– Куда это? – удивился Чемезов; он думал, что Ольга уже совсем вернулась к себе.

– К Милочке, чай пить! – сказала она смеясь.

Он изумился такому внезапному решению и с улыбкой покачал головой.

– Вот что значит артистическая-то натура! – воскликнул Барсуков с удовольствием. – Все решения по первому впечатлению! Да знаете, что и я к вам тоже, пожалуй, поеду, только вот заеду на минутку в театр да захвачу там кого-нибудь с собой, чтобы повеселее было!

– А роль-то как же? – спросила Милочка лукаво.

– Ну, бог с ней! Ночью прочту.

Милочка была очень рада и стала приглашать к себе и Чемезова; но он поспешил отказаться. Зато Ардальон Михайлович решил, что часам к десяти он тоже приедет к Милочке пить чай и тоже захватит с собой кого-нибудь.

Все высыпали на улицу с шумным говором и смехом, раздававшимися на свежем воздухе так громко и звучно, что проходившие мимо невольно оглядывались на них, и, поболтав еще немного на улице, они наконец распрощались друг с другом и разъехались по разным сторонам…

XIV

Оставшись один, Чемезов почти обрадовался, что расстался с этой шумной компанией, в которой, впрочем, оставался по доброй воле и даже с некоторым удовольствием, интересуясь новыми для него типами.

Привыкнув к тишине своей одинокой квартиры и ровному, нешумному оживлению в доме Олениных, он невольно почувствовал утомление после шести часов, проведенных у Ольги, и даже легкую головную боль, оставшуюся от гула голосов и громкого хохота.