Артистка

Мысль о ее виновности была ему несравненно больнее и неприятнее, чем мысль о виновности Милочки, которая все-таки была для него гораздо дальше, чем Ольга, так сливавшаяся с его молодостью и воспоминаниями о ней… И эти чистые воспоминания как бы грязнились и отравлялись для него теперь ее двусмысленным настоящим, за которое он не мог уже поручиться, как когда-то поручился бы за честность и благородство ее покойного отца, память которого, как ему теперь казалось, его дочери не умели достойно поддерживать. Он сидел хмуро, почти не принимая больше участия в общем разговоре, а между тем другие делались все оживленнее и веселее.

Ардальон Михайлович мастерски рассказывал какие-то, несколько рискованные при дамах, анекдоты и смешил всех до упаду; даже Яков Дементьевич покатывался со смеху, вытирая из-под очков катившиеся слезы, своим старческим хохотом, переходившим поминутно в удушливый кашель.

Ольга несколько раз пробовала втянуть в общее оживление Чемезова, но, видя, что это не удается, решилась, по-видимому, оставить его в покое и, уже не обращаясь к нему больше, смеялась и говорила с другими. Барсуков всем подливал вина и, к общему удовольствию, заставил выпить бокал шампанского даже и Настеньку, долго отнекивавшуюся сначала. Чемезов сам почти не пил, и потому невольно удивлялся тому страшному количеству шампанского и даже водки, которое уничтожали, точно наперегонки друг с другом, Барсуков с Ардальоном Михайловичем, который оставался, впрочем, все столь же элегантным, как и всегда. Даже Милочка, раскрасневшаяся и смеявшаяся еще больше и звонче, выпила три бокала шампанского, от которых, казалось, только похорошела, но для Чемезова сделалась еще неприятнее, и он внимательно следил за Ольгой. Перед ней тоже стояли полные рюмки и бокалы, в которые ей усердно подливали Барсуков и Ардальон Михайлович; но, хотя она почти не прикасалась к ним, лицо ее все-таки горело, глаза блистали, и в ней тоже чувствовалось легкое возбуждение, но не от вина, а, должно быть, от того всеобщего оживления, которое уже само собой как бы слегка опьяняло ее.

Разговор, вертевшийся до сих пор больше на двусмысленных анекдотах Ардальона Михайловича, которые Чемезов почти не слушал, занятый своими неприятными наблюдениями и мыслями, перешел в горячий спор, начало которого он не заметил, поймав его только с того момента, когда Ольга вдруг горячо воскликнула:

– Что вы такое говорите! Как это можно «привить» талант! Талант рождается вместе с человеком, вместе с его душой, с его глазами, которые даются ему природой. Как вы дадите человеку зрение, когда он родился слепым? Как же можно «привить» талант, дар Божий, если его уж не вложил Сам Бог?!

Но Ардальон Михайлович протестовал.

– Да помилуйте, – кричал он, тоже увлекшись, – вот вам лучший пример – это Танюша, про которую я вам только что рассказывал. Ну, понимаете, женщина была почти безграмотная, говорила «колидор» и «политы», – да она, впрочем, и сейчас почти так же говорит, – а вот насмотрелась в продолжение пяти лет на свою барыню и разных француженок, у которых служила, заучила от них кое-что, понатерлась за кулисами, и теперь, поглядите, всех их затерла! А отчего, позвольте вас спросить? – просто от того, что попалась в руки умному человеку, а сложена при этом великолепно, сноровка имеется, мордашка препикантная, – курноса немного, ну, да это ничего, сходит, – голос звонкий, немножко, правда, визгливый, как вообще у всех горничных, но и это тоже ничего…

– Тоже сходит, – посмеялся Барсуков.

– Тоже сходит! – махнул рукой Ардальон Михайлович. – Нет, mon cher

[3]

[Мой дорогой (фр.).]

, вы представьте себе положение-то Черновой! Каково вам покажется – уступить место, и кому же? – собственной горничной! Да еще как! И с публикой, и с антрепренером, и с поклонниками вместе!

– Ну, что же это доказывает? – воскликнула запальчиво, разгорячаясь, Ольга. – Именно и доказывает только, что у этой вашей Танюши с самого рождения таился талант, а развернулся только теперь, когда…

– Да помилуйте, – прервал ее Ардальон Михайлович, – какие там таланты! Просто обучили девчонку уму-разуму, а талантов и теперь никаких не имеется; да позвольте, к чему они, когда…

– Когда и так сходит! – докончил за него с хохотом Барсуков.

– Да и как ведь сходит-то еще, голубчик! С ума просто весь театр сводит! Все туда кинулись; Березников на нее, говорят, уж сто тысяч ухлопал! А ведь подобное безумие, знаете, заразительно! Один ухлопал, ну и другому сейчас же хочется, – тоже конкуренция своего рода; прошлый раз вышла она в трико какого-то поразительного цвета! Какого, собственно, и не растолкуешь! Все даже ахнули – ну и сейчас, конечно, гром рукоплесканий!..

– Да позвольте, господа, – воскликнула Ольга уже с полным негодованием, – ведь мы о таланте говорили, а не о трико! Зачем же вы трико, необычайного там какого-то цвета талантом называете?

– Да мы и не называли, мы…

– Но приравниваете, – это все равно! Ведь это же поругание искусства, просто святотатство какое-то!

– Да вы, Ольга Львовна, ведь вообще оперетки недолюбливаете, я знаю это! – сказал, посмеиваясь над ее жаром, Ардальон Михайлович.

– Да, конечно, если вся оперетка сводится на вопрос о трико, то, конечно, не признаю, и, как актриса сама, стыжусь даже, что оперетка стала одной из отраслей искусства!

– Она и балета ведь не признает! – насмешливо сказала Милочка, тоже как будто задетая сестрой.

– Нет, признаю и даже очень люблю его, только, конечно, опять-таки не по вопросу о трико и длине юбок балерин! Да я и оперетку даже признаю, только в ее первоначальной идее, как остроумную сатиру на общественные нравы, а не как балаганный пошлый chape, какой из нее сделали теперь и который вам нравится только потому, что бьет вас по чувственности!

– Да ты, Оленька, забываешь самое главное, – насмешливо заговорил Барсуков, – что по нынешней публике игра на чувственность – самое правильное дело! Потому прежде старались действовать на душу, ум, сердце, ну а нынче-то эти высокие предметы у большинства публики в бессрочном отпуску находятся, а чувственность у каждого при себе имеется! – И он похлопал по коленкам Ардальона Михайловича своей пухлой рукой и проговорил с каким-то пренебрежительным добродушием: – Эх вы, публика! Тоже!..