Артистка

– Ну нет, это не то! – воскликнула она, слегка морщась от его фальшивой, натянутой нотки. – А мы просто хорошие! – И она сама засмеялась своей похвале, невольно вырвавшейся у нее. – Вы не удивляйтесь, что я хвалю почти саму себя, – сказала она полусерьезно-полушутя. – Но, право, это так; конечно, в нас много недостатков и притом таких, которые непременно должны коробить таких людей, как «вы», то есть таких, вернее, каким вы стали. Прежде ведь вы были тоже наш! А теперь мы вам даже немного неприятны! Правду ведь я говорю? – спросила она, смотря ему прямо в глаза, точно заставляя его признаться.

– Правду, – ответил он тихо, слегка смущаясь и оттого, что должен был ответить ей так резко, и оттого, что она действительно была права, утверждая это.

– Ну, вот видите! А мне почему-то хочется вернуть вас! Мне как-то странно и грустно думать, что вы стали нам совсем чужой!

– Жаль, что вы не в Петербурге живете! – задумчиво сказал Чемезов, отвечая как будто совсем не на ее слова.

Ольга замолчала и несколько мгновений молча смотрела на него, о чем-то думая про себя.

– Нет, жаль скорей, что вы не в Москве! – сказала она немного грустно. – А я ведь, в сущности, совсем не подхожу к вашему Петербургу. Я ведь тоже патриот своего отечества! – рассмеялась она, показывая глазами на Настеньку.

XIII

– Ну, я так и знал, что Людмила Львовна здесь засидится! – раздался вдруг с другого конца комнаты совершенно неожиданно чей-то новый голос, и на пороге дверей появился какой-то изящный господин, с длинными седоватыми баками, в цилиндре и с тросточкой под мышкой. Все обернулись в его сторону, а Милочка чуть-чуть покраснела и рассмеялась.

– А я, Ардальон Михайлович, – воскликнула она в тон ему, – так и знала, что вы непременно явитесь сюда разыскивать меня.

– Мы, батюшка, за трапезой; присоединяйтесь-ка к нам! – закричал ему Барсуков, раздвигая между собой и Милочкой просторное место.

– Да помилуйте, – жаловался вновь пришедший, снимая цилиндр и перчатки и подходя к руке хозяйки, – ведь это только одна Людмила Львовна способна сделать! Позвала меня обедать; я приехал; сижу, жду, жду – ни обеда, ни хозяйки! Наконец уж приезжает кучер и объявляет, что Людмила Львовна обедать не приедут, так как остались у сестрицы. Каково положение гостя, приехавшего на обед!

– Да, батюшка, – сказал, сочувственно покачивая головой, Барсуков, – незавидное! Ну, да она у нас еще и не на то, голубушка, способна.

Но Милочка хохотала, находя, по-видимому, все это происшествие не столько неловким, сколько забавным.

– Уверяю вас, вы от этого в проигрыше не останетесь, – говорила она смеясь, – право, нам с вами будет тут гораздо веселее, чем было бы у меня вдвоем!

– Позвольте, однако, Люд…

– Позвольте, однако, познакомить вас, Ардальон Михайлович, – прервала его Ольга, указывая на Чемезова: – Ардальон Михайлович Донец-Гонский – Юрий Николаевич Чемезов!

– Весьма приятно! – сказал Ардальон Михайлович, делая изящный поклон, полный и собственного достоинства, и любезной готовности завязать новое знакомство.

Мужчины подали друг другу руки, и Ардальон Михайлович занял свое место, ласково кинув по дороге Настеньке: «Здравствуйте, Настюша! Как поживаете?»

Чемезову не раз уже случалось слышать про Донец-Гонского как про одного из крупных петербургских дельцов, истинную профессию которых определить вполне точно всегда несколько трудновато. Ардальон Михайлович был мужчина лет пятидесяти с небольшим, прекрасно сохранившийся, несмотря на сильную седину и лысину, всегда изящный и галантный, страстный поклонник и женщин, и карт, и вина, и многих других, не менее приятных вещей. Ардальона Михайловича можно было встретить везде: и на бирже, и на Невском, и в балете, и в клубах, и на скачках, и в ресторанах, и на всех первых представлениях и бенефисах; в продолжение дня его сани или коляска, смотря по времени года, носились из одного конца города в другой, и его элегантная фигура, с сияющим всегда довольством и приятной улыбкой лицом, мелькала то тут, то там, как какой-то блестящий метеор.

Одни говорили, что у него огромное состояние, другие – что у него нет ничего, кроме долгов и вечных дутых афер; но как бы там ни было, а Ардальон Михайлович жил на широкую ногу, занимал великолепную квартиру, держал отличных лошадей, задавал дорогие обеды и ухаживал за всеми модными актрисами, поднося им букеты и подарки. Он был женат, но жена его, женщина болезненная, редко где показывалась и мало чем мешала ему, лечась то за границей на водах, то проживая где-то в деревне и только изредка наезжая в роскошную квартиру своего супруга. Ни для кого не была тайной связь его с Милочкой Леонтьевой, которой он любил даже щегольнуть в обществе как самой хорошенькой женщиной балета, стоившей, вследствие этого, ему очень больших денег; тем не менее в обществе они всегда строго держали тон просто хороших знакомых, и Чемезов при виде его, вспомнив вкратце всю его биографию и даже то, что он жил с какой-то балетной, вдруг понял только теперь, что это и была именно Милочка; такое открытие удивило его крайне неприятно и было ему даже больно.

Она, дочь покойника Леонтьева, которого обожала вся Москва и которого сам он так глубоко уважал и любил, – блестящая содержанка г-на Донец-Гонского! И этот господин, несимпатичный ему и раньше, стал ему теперь окончательно неприятен.

Все его оживление и добродушное настроение, бывшее в нем с начала обеда, слетело после этого, и он сделался молчалив и угрюм, – и уже не только один Ардальон Михайлович, но и все это общество, в которое он, неизвестно для чего, попал, стало ему неприятно и раздражало его своим громким смехом и развязными шутками и манерами. Даже к самой Ольге зародилось в нем какое-то неприятное чувство.

«Почем знать – может быть, и у нее в Москве остались свои Ардальоны Михайловичи! Да и почему бы она должна быть нравственнее своей сестры!» – думалось ему невольно.

Он подозрительно посматривал на ее бриллианты в ушах и на руках, которых не заметил раньше, и теперь все это принимало в глазах его вид оскорбительных для нее доказательств.