Артистка

– А что, Юрий Николаевич, не помочь ли и нам им? Без нас-то у них дело, кажись, не сладится? – сказал Яков Дементьевич, невольно развеселившийся от звонкого хохота Милочки и комического неудовольствия Барсукова.

И, поднявшись с кресла, он тоже нацепил на себя салфетку и, отобрав от Милочки ножи и вилки, принялся с серьезным видом, но дурачась, наперегонки с ней, помогать Барсукову в его затее.

Но кончилось тем, что Милочка-таки разбила, как и предсказывал ей Барсуков, все тарелки, разом уронив их, и это привело ее почему-то в такой восторг, что она тоже упала на пол и, подбирая их разбитые осколки, хохотала до слез.

– Ну, что я тебе говорил! – кричал Барсуков с полным торжеством и негодованием. – Уж сидела бы лучше, матушка, да гляделась бы себе в зеркало! А то тоже, стол вздумала накрывать! Ведь это не то что у вас там в балете ножками дрыгать!

Но Милочка только сильнее заливалась хохотом и кричала, почти задыхаясь, что она умрет от смеха, если Барсуков не перестанет так браниться. Ольга звала на помощь какую-то Настю, вероятно свою горничную, но та где-то пропала и явилась только на десятый зов своей барыни, и когда наконец вошла, то, к удивлению Чемезова, вместо того чтобы подобрать черепки, вдруг остановилась на пороге, чем-то радостно пораженная.

– Матушка Пресвятая Богородица, да у нас Яков Дементьевич сидит! А я, дура, и не знала! – воскликнула она, нисколько, по-видимому, не смущаясь присутствием гостей и хозяев. Яков Дементьевич, увидев ее, тоже почему-то очень обрадовался и, поднявшись с пола, подошел к ней и, обняв, троекратно облобызал ее в обе щеки.

– Я, Настенька, я, матушка! – говорил он, ласково трепля ее по полному плечу. – Вот пришел на дочку поглядеть.

– А это-то что же? – спросила Настенька, указывая на битые тарелки.

– А это вот балетчица ваша натворить изволила, – сказал Барсуков, сердито расставляя по столу рюмки и стаканы.

– Ну что ж, – спокойно решила Настенька, – с них и взыскивать будем.

Настенька была полная, высокая женщина, лет за сорок, с умным приятным лицом, видимо, очень веселая, словоохотливая и добродушная, хотя и сильно себе на уме. Она живо подобрала все осколки в свой передник, тут же на ходу подняла и поставила к месту какие-то картонки и обчистила платье поднявшейся наконец с пола и успокоившейся Милочки.

– Запишите, мусью, на наш счет, – сказала Настенька, увидев входящего с подносом, уставленным разными закусками, татарина, и небрежно передала ему битые черепки.

И все, к полному удовольствию проголодавшегося Барсукова, уселись обедать.

Ольга посадила подле себя с одной стороны Якова Дементьевича, с другой Чемезова, а Милочка уселась напротив них и зеркала, рядом с Барсуковым, и перехватывала у него из рук пирожки и бутерброды, которые он приготовлял для себя.

Настенька осталась тут же и встала, сложив руки на своей полной груди, за стулом Милочки, где ей виднее было Якова Дементьевича, с которым они друг к другу, кажется, очень благоволили.

– Ну что ж, батюшка, – спросила она его, – когда ж к нам в Москву опять побываете?

– Да уж раньше весны не попасть, милая!

– И совсем вам не следовало в Петербург переходить, – сказала она вдруг, сокрушенно о чем-то вздыхая, – ну что за город такой? Одни немцы, прости господи, по улицам бегают! То ли дело Москва-матушка!

– Настенька у нас – верный патриот своего отечества! – сказал, посмеиваясь, Барсуков, с удовольствием смаковавший маленький, таявший у него во рту пирожок с шампиньонами.

– А как же иначе, – воскликнула Настенька с полным убеждением, – каждому свое мило; я еще удивляюсь только, как это здесь люди по-русски-то говорить вовсе не разучатся! Где ни послушаешь, все по-немецки лопочут! Вот и кушанья опять взять – ну что это за еда такая: тюрбы да тортю разные! Ни сыт с него не будешь, ни удовольствия тебе от него никакого, – так только, названья одни. А у нас, в Москве, подали бы вам теперь соляночку из белорыбицы и стерлядочек, да расстегайчиков бы парочку, да поросеночка в сметане, либо с кашей, так не в пример бы лучше этого непутевого тортю было бы! Оттого тут и люди-то все жидкие такие, никакой комплекции не имеют.

– Философ тоже! – засмеялся Яков Дементьевич, сочувствовавший ей в душе и до сих пор все еще скучавший по своей излюбленной Москве.

– А вот, Настя, я скоро совсем сюда перееду, – сказала Ольга, поддразнивая свою камеристку.

– Никогда этого не будет! – возразила та спокойно. – Чего мы тут забыли? Нам с вами и дома хорошо: публика нас любит, товарищи тоже, опять же и семейство все там; в Москве-матушке родились, в ней, кормилице, выросли, там и помирать, Ольга Львовна, будем.

– А говорит-то все по-старому, – заметил, смеясь, Барсуков, – «мы» да «нас»! Ну что, Настенька, хорошо ли «вас» вчера публика принимала?

– Нас, батюшка, публика завсегда хорошо принимает! Слава тебе господи, нигде еще не осрамились!

Настенька, видимо, была тут своим человеком; с ней все шутили, все разговаривали, и она, очевидно, привыкла к тому как к должному, но все-таки держала себя тактично, не зазнавалась, и хотя ни разговорами, ни ответами никогда не стеснялась, но голос у нее был такой приятный и ласковый, со слегка певучей московской манерой, что даже резкие слова выходили у нее как-то добродушно и приятельски.

Чемезов не помнил ее – должно быть, она поступила к Леонтьевым уже после его отъезда из Москвы, – но он приглядывался к ней с интересом и любопытством, которые возбуждало в нем почти все в этой семье.

– Ведь моя Настя – это замечательный тип, – сказала Ольга тихо Чемезову, заметив, что он внимательно смотрел на ее горничную, – во-первых, она также почти всю жизнь провела при театре; я взяла ее к себе девять лет тому назад, после смерти нашей знаменитой Б., а к той она еще чуть не девочкой попала; она у меня прелесть, только плут страшный.

– Да, особа типичная, – сказал смеясь Чемезов.

– Нет, – сказала Ольга, чувствуя, что ее Настя почему-то не очень симпатична Чемезову, – она отличная и преданная по-собачьи, – теперь таких уже немного, ее у меня все очень любят! – Но вдруг она прервала саму себя и как-то странно взглянула на него. – Послушайте, – спросила она тихо, наклонясь к нему, пока другие смеялись с Настасьей, – вы не раскаиваетесь, что остались?

– Напротив, – сказал он, слегка удивляясь ее вопросу, к которому совсем не приготовился, – артисты – народ интересный!