Артистка

– Ведь мы еще увидимся? – тихо спросила Ольга у Чемезова, увидев, что он тоже берется за шляпу. – Приходите как-нибудь вечерком, ну, хоть в субботу, я свободна, и никого не будет, – прибавила она, как бы немного извиняясь пред ним за всю эту компанию, которую он застал, придя исключительно для нее.

Он поклонился, но сказал, что не ручается, хотя и постарается, если ничто не задержит.

– Приходите! – повторила она, как-то грустно смотря на него, – мне будет так жаль уехать отсюда, не повидавшись с вами больше!

Все поднялись, и бедный Поль тоже осторожно, видимо, ожидая, что его оставят, взялся за свою треуголку, но его никто не приглашал остаться, и он поневоле, смущенно раскланявшись со всеми, вышел в переднюю.

– А вы бы, молодой человек, – обратился Барсуков к растерянному Полю, когда они уже вышли в маленькую переднюю, – помогли бы даме ее бурнусы надеть, а то я для этакой работы и стар, и толст уж стал, да и нагибаться-то мне вредно, доктора запретили!

– Ах, я очень счастлив! – пробормотал Поль, и действительно с восторгом бросился к Милочкиным галошам, так как роскошную темно-зеленую бархатную ротонду она успела уже надеть с помощью Чемезова, а Барсуков, стоя рядом с Ольгой в дверях, вдруг крепко обнял и поцеловал ее в голову.

– Ах, Олечка, Олечка! – сказал он, печально вздыхая. – Как подумаешь только, что больше года тебя не видал! Да и теперь уедешь… когда-то опять увидимся!

Ольга с дружеской лаской пожала в ответ его толстую руку, нежно обвивавшую ее талию, и доверчиво прижалась к его плотной, могучей фигуре.

Но в ту минуту, когда Чемезов уже растворил дверь, пропуская вперед себя Милочку, он вдруг почти столкнулся на пороге с маленьким седым старичком, в золотых очках, закутанным в огромную медвежью шубу, при виде которого со всех сторон раздались радостные восклицания, а Ольга, вся оживившись и даже порозовев от удовольствия, подбежала к нему и крепко обняла его поверх шубы.

Чемезов тоже прекрасно знал этого старичка – когда-то он сам был его учеником. Это был один из профессоров – теперь петербургских, а раньше московских, и почему-то его знала чуть не вся Москва и пол-Петербурга под именем просто – Яков Дементьевич.

Чемезов, увидев старика, невольно остановился на пороге и с удовольствием смотрел на доброе старчески-розовое и приятное лицо своего бывшего профессора, с которым он всегда любил встречаться и до сих пор еще изредка бывал у него. Но Ольга совсем завладела им и что-то быстро и радостно говорила ему, разоблачая его из огромной шубы и бесконечных пестрых вязаных шарфов, в которые он был укутан.

– Вот и отлично! Нашего полку прибыло! – от души, весь сияя своим широким рябым лицом, радовался Барсуков. – Яков Дементьевич, ведь вы, батюшка, с нами обедать-то будете? Уж не огорчайте нас, родной, не отказывайтесь!

– Да зачем отказываться! Коли накормите, отчего же не пообедать; в хорошей компании и выпить можно, не то что пообедать! – сказал, добродушно посмеиваясь, Яков Дементьевич и, разоблачившись наконец, еще раз со всеми поздоровался и перецеловался.

XII

– Ну, Бурсанька, заказывай обед! – крикнула весело Ольга. – Корми нас на славу!

– Да уж останетесь довольны! На радостях даже и шипучего можно! Уж кутить так кутить!

И Барсуков, больше всего на свете любивший вкусно поесть и выпить, особенно в компании, тут же поймал пробегавшего по коридору человека и принялся, презрительно отвергнув его меню, заказывать свое собственное, и делал это с таким смаком и вкусом, что всем невольно захотелось есть, и даже сам равнодушный и тупой на вид татарин приятно улыбался.

– А давно мы с вами, Яков Дементьевич, не видались! – сказал Чемезов старику, снова возвращаясь вместе со всеми из передней в комнату.

– Да, давненько! Полгодика, должно быть, будет; что с вами поделаешь, все вы таковы: с глаз долой и из сердца вон!

– Оставайтесь у нас обедать! – ласково сказала Ольга, подходя к Чемезову и беря от него шляпу.

Чемезов привык обедать или в клубе, или у сестры, и, раз привыкнув к заведенному порядку, который постепенно, незаметно для него самого, становился его второй натурой, не любил отступать от него даже в мелочах; но при виде Якова Дементьевича и Ольги, стоявшей рядом с ним, на него опять пахнуло такой хорошей стариной, что ему самому захотелось остаться тут вместе с ними, и к полному удовольствию Ольги он невольно отдал ей свою шляпу и согласился.

– А знаете что, – воскликнула вдруг Милочка, сбрасывая с себя ротонду, – я тоже с вами останусь!

– Ну вот умница! – обрадовался Барсуков, покончивший наконец свои объяснения с татарином. – Что хорошо, то всегда хорошо, и нам веселее, да и тебе не скучно будет.

И от удовольствия, что она осталась и их будет еще больше, он даже сам, кряхтя и охая, стянул с ее хорошеньких ножек теплые галоши, видимо, считая это огромной жертвой для себя и большой наградой для нее. Барсуков был только не особенно доволен тем, что Ольга оставила обедать Чемезова. Обыкновенно он легко и скоро сходился и даже дружился с людьми и редко стеснялся с посторонними, но Чемезов почему-то был ему неприятен и стеснял его. Он чувствовал, что это не их поля ягода и что тот, в свою очередь, глядит на них всех несколько свысока и недоброжелательно, как ему казалось, а Барсуков, как любимец публики, привык, чтобы его везде любили и ласкали. Чемезов слегка раздражал его, и он нарочно, чтобы показать ему, что он ничуть не желает сдерживать себя для него и обращать на него внимание, принимал на себя еще более бесцеремонный тон. С приходом Якова Дементьевича все оживились и заговорили разом, перебивая друг друга, а Барсуков даже принялся собственноручно накрывать стол, выдвинув его предварительно на середину комнаты.

Дамы увлеклись его затеей и помогали ему, но делали это так неудачно и неумело, что только мешали ему, и он бесцеремонно гнал их прочь. Милочка совсем вошла в роль хорошенькой субретки и, повязав себе вместо передника какой-то белый шелковый платок, засучила свои нарядные рукава, обнажившие ее прекрасные, словно выточенные из слоновой кости, руки, и бегала, смеясь и дурачась, вокруг стола с тарелками и ножами, поминутно падавшими у нее из рук.

Яков Дементьевич и Чемезов с улыбкой смотрели на их возню, и Чемезову было как-то и странно, и забавно видеть себя в этом обществе, которое и интересовало, и коробило его в то же время своими выходками.