Артистка

Его поражало, что сегодняшняя Ольга опять ничуть не походила ни на ту, какою он видел ее у Обуховых, ни на ту, какою была она в «Марии Стюарт». Опять в ней было что-то новое и неожиданное, хотя все такое же простое, естественное и симпатичное, как и тогда. Только при свете дня она казалась словно старше и желтее, и прекрасные глаза ее, в которых заключалась вся сила и прелесть ее нервного лица, глядели вяло и утомленно.

Зато сестра ее Милочка сияла молодостью и красотой. Лицом своим она несколько напоминала Ольгу, но черты ее были гораздо тоньше и красивее Ольгиных, хотя и не играли той прелестной выразительностью и подвижностью, как у той. Ее маленькая, хорошенькая головка походила на грациозные головки Грёза. В сущности, она даже мало изменилась с тех пор, как Чемезов помнил ее, – только похорошела еще больше, и в кокетливом личике ее словно застыло навсегда что-то детское, наивно-капризное, что, впрочем, очень шло к ее легкой, миниатюрной фигурке.

Милочка с детства считалась самой хорошенькой в семье и была дома всеобщей любимицей. Впоследствии Чемезов слышал, что она почему-то из московского балета перешла на петербургский и подвизалась здесь с большим успехом, славясь и как хорошая танцовщица, а главное, как одна из самых хорошеньких представительниц его.

– Милочка, – сказала Ольга, поднимаясь наконец с пола, – не слушай Юрия Николаевича, налей ему все-таки чая, а то он соскучится так сидеть и сбежит, пожалуй. Да и мне заодно.

Чемезов засмеялся на ее забавное желание напоить его непременно чаем, но, чтобы доставить ей удовольствие, уже не стал отказываться, а Ольга, подойдя к трюмо, слегка нагнулась и, собрав в один толстый жгут свои роскошные, длинные волосы, зашпилила их низко на затылке, как носила всегда, и слегка покачала головой, точно пробуя, не распадутся ли они опять.

– Когда же вы опять играете? – спросил ее Чемезов.

– Ах, уж и не говорите! – сказала она небрежно, скидывая с кресла какие-то вещи и устало опускаясь в него. – С этими переездами да раскладками и укладками такая возня, что, право, не до игры уж! И потом, по целым дням народ, один уходит, другой приходит, даже приготовиться не дадут!

– Это уже, кажется, по моему адресу, – сказал Чемезов, смеясь и невольно вынимая часы.

– О нет, – возразила она спокойно, ничуть не смутившись, – я не про вас! Вас, напротив, я и сама поджидала эти дни; а то, ведь не поверите, за день человек двадцать перебывает: и товарищи, и рецензенты, и знакомые, и полузнакомые, и совсем даже незнакомые; право, есть такие, что бог их знает, кто они и откуда и зачем являются! А ведь со всеми надо разговаривать и улыбаться…

– Как же вы будете играть завтра, если так утомились уже?

– О, это ничего не значит! – сказала она, махнув рукой. – Уж я привыкла; другой раз к вечеру так устанешь, что не только играть – говорить, кажется, не в состоянии! А приедешь в театр, начнешь одеваться, а главное, выйдешь на сцену – и всю усталость как рукой снимет. Ведь мы, актеры, народ нервный, «нутром живем», как говорит Сергей… Ну вот, видите! – прервала она себя вдруг с досадой. – Опять стучат! Войдите! – крикнула она нетерпеливо, почти сердито.

Дверь отворилась, и вошли два господина: один, толстый, высокий, с бритой актерской физиономией, ввалился грузно, отдуваясь на ходу, а другой, как-то робко и сконфуженно прятавшийся за спиной первого, к полному изумлению Чемезова, оказался тем самым Полем, которого бедная мамаша так усердно и тревожно оберегала третьего дня от «этой ужасной женщины» и который сегодня умудрился уже попасть как раз к этой самой ужасной женщине!

При виде Чемезова физиономия Поля вытянулась и приняла растерянно-испуганное выражение.

– Вот, Олечка, – заговорил бритый господин тем хорошо знакомым всем голосом, по которому Чемезов сейчас же узнал в нем одного из любимцев петербургской сцены, которого до сих пор видел только на сцене. – Привез тебе еще нового поклонника, милая, то есть, собственно говоря, привез-то не я его, а он меня; я-то уж отбояривался-отбояривался, да ничего с ним не поделаешь, – вези, да и только! Совсем ведь, милая, юнец из-за тебя ума решился!

Ольга безучастно, вовсе, кажется, не обрадовавшись этому новому поклоннику, взглянула на «юнца», стоявшего, как на горячих угольях, и совсем растерявшегося от неожиданной встречи с Чемезовым, хорошо знакомым не только с его папашей, но даже и с мамашей.

– Очень приятно, – процедила она сквозь зубы, едва взглядывая на него, но зато с Барсуковым ласково целуясь.

В первую минуту этот поцелуй немного озадачил Чемезова; но и она, и Барсуков сделали это так просто, что он невольно понял, что для них, старых товарищей, поцелуй этот был, вероятно, так же прост и обыкновенен, как для него пожатие руки.

– Ты, Олечка, уж покорми меня только, милая! – попросил Барсуков своим смешным голосом, когда, после взаимного представления с Чемезовым, грузно уселся в кресло, слегка затрещавшее под ним. – А то, признаться, сей нетерпеливый юнец не дал мне даже и червячка как следует заморить. Все упрашивал: поедем да поедем скорее, а то, говорит, папаша с мамашей обедают ровно в шесть, и мамаша сердиться будет, коли я, говорит, запоздаю.

Поль краснел и конфузился, стараясь в то же время элегантно и с достоинством вертеть свою треуголку, и то с приятной улыбкой взглядывал на Ольгу и Милочку, то беспокойно косился на Чемезова, присутствие которого совершенно связывало его.

– Ну а я поеду! – объявила вдруг Милочка, поднимаясь и подходя к зеркалу, пред которым кокетливо и, видимо, любуясь своим отражением, всегда немного умилявшим ее, стала надевать шляпу.

Но Барсуков почему-то ужасно всполошился, увидя, что она хочет уходить, и не пускал ее.

– Ты бы лучше с нами покушала, милая, тут повар превосходный, – уговаривал он ее, стаскивая с нее насильно перчатки. – Оленька на сегодняшний день произведет меня в свои метрдотели, и я вам такой обед закажу, что вы все пальчики оближете. Ну, полно, оставайся, милая!

– Нельзя, – сказала Милочка, лукаво улыбаясь, и, слегка наклонившись к уху Барсукова, прибавила ему тихо, но все-таки так, что и все другие слышали: – Ардальон Михайлович дожидается!

– А! Ну, поезжай, поезжай, коли так, – ведь это тоже папаша своего рода, тоже, пожалуй, бранить будет! – согласился Барсуков, лукаво подмигивая.

– Ах, возмутительный! – крикнула Милочка и, приподнявшись на цыпочки, закрыла ему рот своей маленькой продушенной муфточкой.