Артистка

Председательша очень любила винтить, и Глафира Львовна, устраивая «дамский винт по двухсотой», заботилась именно о ней; но очевидное ухаживание сына за этой «ужасной женщиной» так волновало бедную председательшу, что она уж начинала подумывать, не пожертвовать ли ей сегодня винтом – что было для нее, в сущности, очень неприятно, – чтобы только увезти скорее отсюда своего Поля. Но оставить опять-таки и мужа без себя с этой «ужасной женщиной» она тоже не решалась, а между тем знала уже по опыту, что супруг раньше шести роберов все равно ни за что не согласится уехать, – разве только министр внезапно потребует к себе.

– Ах, с этими детьми такая мука! – с глубоким вздохом сказала она своей соседке, не зная сама, на что ей лучше решиться.

– Вы разве играете? – с удивлением спросил Чемезов, увидя, что Ольга вошла в кабинет.

– О нет! – засмеялась она. – Я в картах страшно тупа, я даже «в дурачки» не умею! А вы, верно, будете?

– Нет, я тоже постараюсь уйти вскоре незаметным образом: у меня дома масса работы лежит.

– Ну так идите, идите, – сказала Ольга, – только не забудьте же, смотрите, я вас буду ждать: «Европейская», 24.

– Непременно, на днях же, если позволите!

Они крепко пожали друг другу руки, и он вышел, весь еще под впечатлением ее милых глаз, проводивших его таким ласковым, приветливым взглядом, от которого на душу его повеяло невольно чем-то теплым и отрадным.

– Завтра же поеду к ней, – сказал он себе, радуясь, что они встретились друг с другом.

XI

На другой день Чемезов, однако, не попал к Ольге и заехал к ней только через два дня.

Когда, предварительно постучав и получив ответ «войдите», Чемезов вошел, то в первую минуту он невольно остановился на пороге, не зная, идти ему дальше, как было позволено, или же подождать, пока и комната, и хозяйка примут более удобный для приема визитов вид.

Ольга сидела на полу, среди комнаты, прямо против него, пред раскрытым сундуком, и, наклонившись над ним, вынимала оттуда разные платья, которые стоявшая рядом с ней горничная развешивала по стенам и раскладывала по всем стульям и столам, и без того уже заваленным всевозможными картонками, юбками, лифами и тому подобными вещами.

Увидев Чемезова, Ольга не выказала ни малейшего смущения, как будто бы он застал ее не на полу и растрепанную, в старом, смятом халате, а спокойно сидящую на диване в ожидании визитов и безупречно одетую.

Она на минуту только подняла голову, чтобы взглянуть, кто вошел, и, увидев его, улыбнулась ему своей приветливой улыбкой и торопливо протянула руку.

– Ах, это вы! – сказала она, видимо, очень довольная его приходом. – Ну, вот умница, что зашли! А мне только что прислали из Москвы мои вещи; я ведь, знаете, рассчитывала всего на один только спектакль и ничего с собой не захватила, а между тем осталась еще на два, – вот и пришлось все выписывать! Вы меня уж извините, я сейчас, в одну минуту разберусь, а вы садитесь и пейте пока с Милочкой чай. Ах да, – вспомнила она, впрочем, – вы ведь друг друга теперь, наверное, уж не узнаете, вас надо снова знакомить.

Чемезов с легким недоумением поклонился какой-то очень хорошенькой даме, довольно равнодушно оглядевшей его всего своими прелестными синими глазами, похожими на глаза Ольги.

– Помнишь, Милочка, Юрия Чемезова, Сережина товарища, – спросила у нее Ольга, – он у нас лет двенадцать тому назад чуть не каждый день бывал?

– Кажется, помню, – сказала та неуверенно, покачивая головой, – только смутно уже…

– Зато я вас прекрасно теперь помню! – сказал Чемезов, пожимая ее маленькую, сиявшую бриллиантами ручку. – Сразу я тоже вас не узнал, но как только Ольга Львовна назвала вас по имени, я сейчас же понял, кого вижу пред собою.

– Ну, вот и отлично! – сказала Ольга, смеясь. – Напои его за это, Милочка, чаем, а я тоже сейчас освобожусь.

Но от чая Чемезов отказался: чрез час его ждал уже обед, и это, кажется, немного удивило хозяйку.

– Ведь я москвичка, – сказала она, точно оправдываясь, – у меня чай никогда со стола не сходит.

И уже не обращая на него больше внимания, она снова принялась за свои вещи. Чемезов сел в кресло, с которого подошедшая горничная наскоро сняла какие-то картонки, небрежно перекинув их сейчас же на другой стул.

Почему-то Чемезов совсем не ожидал встретить у Ольги кого-нибудь, и хотя Милочка была такой же близкий член леонтьевской семьи, как и сама Ольга, но в то время, когда он бывал у них, Милочка была еще совсем маленькой девочкой, лет десяти-одиннадцати, и училась в театральной дирекции, так что он даже редко видал ее; она слегка стесняла его, и ему было досадно, что при ней им с Ольгой, верно, уже не придется разговориться так, как он того желал, идя сюда. Разговор вообще не клеился. Ольга, поглощенная своим занятием, перебрасывалась с ним отрывочными, короткими фразами, а Милочка, не считавшая, вероятно, своей обязанностью занимать гостя сестры, ничем лично для нее не интересного, больше молчала, задумчиво следя за ней своими прекрасными ярко-синими глазами, красиво отделявшимися от белизны лица и темных пушистых волос и бровей.

Чемезов машинально смотрел, как Ольга вынимала из сундука разные платья и пестрые сарафаны, которые горничная, приняв из ее рук, прежде чем повесить, как-то своеобразно приподнимала и встряхивала. Сначала, когда Чемезов только что вошел и ему показалось, что он попал не вовремя, он невольно немного смутился, но теперь он не ощущал уже больше ни неловкости, ни натянутости, которые, несомненно, почувствовал бы, если бы явился так некстати со своим визитом к какой-нибудь другой барыне.

Напротив, хотя хозяйки не только не занимались им, но почти даже не обращали на него никакого внимания, он чувствовал себя в их обществе так просто и спокойно, как если бы бывал у них каждый день и давно уже привык заставать их как и в чем попало.

Он только внимательно приглядывался к Ольге, которая сидела пред ним на полу в каком-то стареньком турецком капоте, с наскоро, кое-как закрученными на затылке волосами. От ее движений они скоро окончательно сползли и распустились по ее спине пушистой тяжелой массой темно-бронзового цвета, перепутанной тонкими золотистыми нитями.