Артистка

Няня в минуты особой нежности говорила Чемезову «ты», по старой памяти; но во всякое другое время звала не только на «вы» и «Юрием Николаевичем», но даже иногда и «вашим превосходительством», произнося этот титул с особенно важною гордостью. Несмотря на все убеждения Чемезова не титуловать его, она оставалась твердой и непреклонной, говоря, что не след ей, барской слуге, к своим господам почтения не иметь; так, чего доброго, и «другие» забудутся, да с нее, глупой, пример возьмут, пожалуй! – добавляла она не без едкости, посматривая в сторону насупленного Архипыча, к которому слегка ревновала своего питомца. Когда-то, как рассказывала молва, Архипыч, тогда еще просто лакей Семен, был сильно неравнодушен к этой самой Наталье Кирилловне и даже сватался за нее, после того как она овдовела первым мужем, от которого осталась на двадцать третьем году. Но Наталья Кирилловна замуж за него не пошла, а предпочла остаться в нянях при детях молодой барыни. С тех пор хотя и прошло уже больше тридцати лет, но Семен Архипыч так и не женился ни на ком другом, а судьба привела скоротать им старость вместе; но и теперь еще Архипыч время от времени о чем-то задумывался, вздыхал и вдруг сумрачно говорил няне:

– Эх, Наталья Кирилловна, не послушались вы меня тогда: жили бы мы с вами теперь своим домком, были бы у нас деточки, нашей старости на помощь и утешение, а теперь что вышло – ни мне, ни вам…

Но няня таких разговоров не любила и только сердилась на них.

– Будет вам уж глупости болтать! – говорила она с сердцем. – Вот нате-ка, лучше газетку почитайте вслух, не будет ли где войны опять?

– Что мне вам газетки читать! Вот придет курьер ваш, Василий, его и просите, он молодой, ему и книжки в руки! – хмуро отвечал Архипыч, до сих пор еще немножко ревновавший няню ко всем молодым курьерам и соседним лакеям.

– Ты бы, Архипыч, затопил тут камин, – сказал Чемезов, принявшийся было за работу, но вдруг почувствовавший, что ему и холодно как-то, и устал он, и что вообще сегодня будет работаться плохо.

– Камин? – удивился Архипыч, не любивший никакого нарушения раз заведенных порядков.

– Ну да, камин.

– Да ведь сегодня уж топили его! – сказал Архипыч, притворяясь, что не понимает того, что барин просит его протопить второй раз.

– Ну что ж такое, и второй раз протопить можно; иди-ка, иди, ничего, неси дров, – приказал Чемезов с легким нетерпением, чувствуя, что старик, прежде чем исполнит его желание, наверное, ради экономии будет минут пять еще возражать, убеждая его, что и так тепло.

Архипыч сердито повернулся и ушел, что-то ворча, а Чемезов решил, прежде чем сесть заниматься, сначала прилечь отдохнуть на большой турецкой оттоманке, стоявшей напротив камина под детским портретом.

– Мне что же, – сказал хмуро Архипыч, возвращаясь с маленькою охапкою дров, которую, боясь попортить пол, осторожно опустил пред камином, – мне что же, ведь мне ваших дров не жалко и камин протопить не трудно, а только уж топили сегодня, да и дров-то и без того нынешний месяц вон уж третья сажень пошла! По нынешним-то морозам все равно не натопишься, хоть шесть раз в день топи! Только дрова жечь понапрасну будем!..

Чемезов молча слушал привычную воркотню старика и смотрел на огонь, который сначала медленно и нерешительно, точно пробуя всякое дерево, начал лизать сухую кору и вдруг разом ярко запылал, и осветил всю комнату дрожащим красноватым пламенем.

Какие-то обрывки неясных и ничем не связанных между собой мыслей роились и потухали в голове Чемезова. Он думал о завтрашнем заседании и о том, что будет говорить там, и что Дольц станет возражать ему, и будет ли Рожков поддерживать его или примкнет к Дольцу; но среди этих размышлений в ушах его вдруг раздавался громкий хохот Барсукова, и представлялась его огромная фигура или выскакивала, как живая, маленькая, хорошенькая Милочка, хохочущая среди битых тарелок.

Он усиливался сосредоточиться на деле, совсем не желая думать ни о Милочке, ни о Барсукове, но рябое, заплывшее от жира лицо последнего все носилось почему-то в его памяти; и едва он углублялся в себя, как совершенно неожиданно вспоминал какой-то анекдот об актрисе и генерале, который за обедом рассказывал элегантный Ардальон Михайлович, и мысли его снова спутывались и сбивались.

Все это раздражало его, а огонь, тихо потрескивавший в разгоревшемся камине и наполнивший комнату приятной теплотой, убаюкивал его, глаза его невольно слипались, но сквозь дремоту где-то точно совсем близко раздавался взволнованный голос Ольги и оживало ее разгоревшееся лицо со сверкающими глазами…

Его все сильнее интересовал вопрос: что такое была, в сущности, эта женщина? Все, что он до сих пор видел и заметил в ней, не давало еще никакого определенного ответа; она могла быть и чем-нибудь очень хорошим, сердечным и правдивым, но могла также быть и вполне испорченной, безнравственной женщиной.

– Да, – сказал он себе, окончательно стряхивая свою дремоту и вставая, чтобы сесть за занятия, – что же она в самом деле такое?

XV

Елена Николаевна почти неделю не видала брата; для нее это было очень много: обыкновенно он заходил к ним хоть на минуту почти каждый день и много уже, если дня через два-три.

Елена Николаевна хотела уже поехать к брату сама или послать мужа, но ее останавливала мысль, что, быть может, он делает это нарочно, чтобы избегнуть на некоторое время встреч с Мери, которые в ее доме легко могли случиться. Это ей было очень грустно и неприятно. Все эти дни думала она о Мери и брате и глубоко жалела Мери за то горькое и мучительное для каждой девушки оскорбление и разочарование, под которое сама невольно подвела ее своим неудавшимся сватовством. Она невольно чувствовала себя виноватой теперь пред милой ей девушкой, в сердце которой своими же стараниями подняла любовь к своему брату и радостные надежды, которым, очевидно, не суждено было сбыться.