Артистка

– Да, я признаюсь в любви, – сказала она полушутя-полусмущенно, – но это уж «дела давно минувших дней, преданья старины глубокой»! – И она вздохнула как бы с комическим сожалением.

Старый граф насмешливо посмеивался. Он всегда ревновал Ольгу ко всем новым поклонникам, а к Чемезову, которого ревновал еще и к его месту, и тем более.

– В таком случае, – проговорил он ядовито, – это уже далеко не так приятно, и я думаю, что молодой человек, – он опять подчеркнул слово «молодой», – предпочел бы, чтобы это были дела дней настоящих!

– Что делать, ваше сиятельство, лучше когда-нибудь, чем никогда! – сказал Чемезов смеясь, но в душе ему был очень неприятен этот публичный разговор об их прежних отношениях.

– К тому же, – прибавила Ольга, слегка краснея, но с вызывающим видом поддразнивая графа, – нам остается еще и будущее.

Кругом все рассмеялись, кто одобрительно, кто насмешливо.

– Ну что же, – сказал граф, разводя руками, – остается только пожелать успеха!

«Ни малейшего такта!» – сердито подумала Глафира Львовна, бросая на сестру недовольный взгляд.

Подле Глафиры Львовны на почетных местах сидели с одной стороны старый граф, а с другой – жена председателя, болезненная женщина с желтым, высохшим лицом и жидкими волосами, тщательно подобранными под кружевное бандо.

Она привезла с собой своего сына-лицеиста, такого же золотушного и худосочного, как и сама, сидевшего подле Софи, но не спускавшего белесоватых глаз с Ольги, чем, видимо, немало беспокоил свою мамашу. Она все время бросала тревожно-сердитые взгляды то на него, то на мужа, которого ревновала, впрочем, больше из принципа, чем из-за каких-нибудь поводов к тому, потому что, поглощенный своей службой да винтом, он был равнодушен к самым красивым женщинам и оставался безупречно верен своей супруге, больше, впрочем, по недостатку времени, чем из любви к ней.

Он и теперь, не обращая никакого внимания на Ольгу и почти даже не замечая ее присутствия, спокойно рассуждал о чем-то с Петром Георгиевичем.

– Очень душно! – сказала председательша, беспокойно обмахиваясь платком.

Глафира Львовна, догадывавшаяся отчасти, почему председательше душно, и по многим причинам не желавшая раздражать ее, старалась усиленною любезностью смягчить ее неудовольствие; но председательша, сердившаяся отчасти и на Глафиру Львовну за то, что та имеет и даже приглашает к себе таких сестер, которые шокируют своим присутствием всех порядочных женщин и подвергают опасности скромных, неопытных молодых людей вроде ее бедного Поля, – оставалась холодна ко всем любезностям хозяйки и бросала многозначительные взгляды на мужа и сына.

– Я вчера в первый еще раз видела Ольгу Львовну и была совсем поражена и очарована ею! – сказала соседка председательши: молоденькая, хорошенькая женщина, только что вышедшая замуж за обрусевшего немца, который служил под начальством Петра Георгиевича и имел уже самые прочные надежды на блестящую карьеру. Она была еще очень наивна и неопытна, и хотя старалась, по совету сообразительного мужа, подражать во всем женам его старших сослуживцев, начиная от манер и вплоть до туалетов, темных и солидных, в которых ее прелестное свеженькое личико проигрывало, как проигрывает молодая зелень в серый, пасмурный день, – но еще не понимала того, что своими похвалами не доставит никакого удовольствия хозяйке и только рассердит еще больше и без того уже раздраженную председательшу.

Глафира Львовна холодно улыбнулась в ответ и поспешила переменить разговор, рассказав не совсем кстати, что у детей Долговых дифтерит, чем очень встревожила всех дам. У большинства из них были дети, и все встревожились и заинтересовались неприятной новостью. Даже молоденькая Зальц, у которой тоже была уже маленькая дочка, испугалась, вспомнив, что ее горничная дружна с горничной Долговых и занесет, пожалуй, к ним заразу.

Дамы оживились и заговорили все разом, с видимым увлечением, о детских болезнях и дурной прислуге, этих двух петербургских злобах, от которых каждая из них страдала в большей или меньшей степени.

Обед уже подходил к концу. Гул голосов сильнее поднялся в столовой; все говорили громче и больше, чем сначала; мужчины, сидевшие почти все на одном конце стола, спорили и говорили о последних новостях по разным министерствам и горячились еще больше, чем их дамы, заинтересованные детскими болезнями и прислугой.

– Я терпеть не могу этих Глашенькиных обедов! – сказала тихо Ольга Чемезову под общий гул голосов. – Мне всегда смертельная тоска со всеми этими ее действительными и недействительными советниками и советницами!

– Благодарю покорно! – рассмеялся Чемезов.

– Ах да, ведь и вы тоже! – воскликнула она смеясь. – Я и забыла совсем! Но вы совсем другое дело, вы для меня не действительный статский советник и директор какого-то важного там департамента, которого я и названия никогда не могу даже запомнить, а все тот же Егорушка Чемезов, как вас когда-то у нас звали! Помните?

– И отлично! – сказал он, невольно прощая ей за это маленькую бестактность с графом, после которой приятное впечатление их встречи точно немножко испортилось уже для него. – Это самое лучшее, – продолжал он, – что вы могли мне сказать… – И ему еще сильнее захотелось не только прочнее завязать с ней самой их возобновившееся знакомство, но повидать также и милую Пелагею Семеновну, которая так хорошо звала его когда-то просто Егорушкой, и Сергея, с которым они были так дружны, и всю их семью, среди которой протекли его лучшие студенческие годы.

– В чем вы еще выступите у нас? – спросил он ее.

– Вероятно, в «Грозе» и в «Орлеанской деве»…

– Мне непременно хочется еще раз поглядеть вас; не можете ли попросить у вас в кассе, чтобы для меня оставили один билет второго ряда на «Грозу», а то мне сестра говорила, что на ваши спектакли едва-едва можно достать билет.

Лицо Ольги радостно вспыхнуло, и она улыбнулась счастливой, гордой улыбкой, которую не смогла сдержать.

– С удовольствием… я очень рада, что вам хочется этого; нет, право… – сказала она с заблестевшими глазами и вдруг прибавила так искренно и задушевно, что невольно тронула и еще больше привлекла его к себе: – Будем опять такими же друзьями, как были прежде! Я очень, очень рада, что мы встретились. Ведь вы заедете ко мне? Не правда ли? «Европейская», 24.

– Непременно, непременно, я и сам хотел просить вас об этом.