Артистка

Вчера она показалась ему очень высокой, с роскошной фигурой, но, рассмотрев ее сегодня вблизи, он убедился, что она скорее невысока и худощава. На сцене она почти поражала своей красотой; в действительности же ее совсем нельзя было назвать красивой. Напротив, все черты ее были неправильны, чуть-чуть даже грубоваты, но зато у нее была прекрасная, почти античная форма головы с замечательно изящной линией шеи и маленькими ушами, и в лице ее было что-то, что по своей привлекательности было лучше красоты.

Но главная, почти неуловимая прелесть ее заключалась, бесспорно, в глазах. Лучистые и яркие от блеска в них, они поминутно менялись не только выражением, но даже и цветом, который, переливаясь какой-то причудливой игрой, казался то совсем темным, то вдруг становился светлым и прозрачным, а вместе с ними менялось и все лицо ее. Оно то потухало точно – и в те минуты казалось совсем обыкновенным и неинтересным, – то вдруг разом загоралось таким оживлением и светом, которые совсем преображали и удивительно красили ее.

Лицо ее изменялось почти каждую минуту, и каждый раз в нем точно являлось что-то новое и не замеченное прежде, и Чемезову казалось, что именно в этой-то постоянной изменчивой игре ее лица и заключалась его главная прелесть.

В этой женщине все было просто и естественно, почти даже слишком просто для знаменитости, в которой всегда ищут чего-то особенного и необыкновенного. В толпе можно было пройти мимо нее и не заметить ее, но, узнав ее, она уже оставалась в памяти навсегда; ее нельзя было забыть, как забываются тысячи других людей, и что-то невольно подсказывало вам, что в ней таится прекрасная, высшая сила, отделяющая ее от других, обыкновенных людей и невольно привлекающая их к ней.

Сегодня как женщина она нравилась Чемезову гораздо больше, чем вчера на сцене, и он находил, что в жизни она еще лучше и симпатичнее, чем со сцены, хотя далеко не так красива. На ней было светлое молочное платье с букетом свежих пунцовых роз на груди, и среди прочих солидных дамских туалетов она выделялась ярким и живым пятном.

– Я насилу отвоевала вас у Глашеньки! – сказала она Чемезову, смеясь и лукаво смотря в сторону сестры. – У нее было злостное намерение усадить меня между своими сановными старичками, но я отделалась, и теперь на меня дуются и старички, и Глашенька!

И в смехе ее, когда она засмеялась, говоря это, было что-то такое славное, почти детски-искреннее, что невольно заражало других.

– Впрочем, оставим их Глашеньке! – прервала она вдруг саму себя. – Расскажите мне лучше, что вы делали и как жили все эти годы. Знаете, мне, в сущности, очень странно видеть вас подле себя таким… таким…

– Таким старым! – подсказал он ей, смеясь, но с каким-то грустным чувством на душе.

– Нет, – сказала она, – не то; но ведь я вас знала еще студентом, а теперь вы вдруг «особа», «администратор», как говорит Петр Георгиевич!

– Да, – сказал он в тон ей, – и я вас знал еще и гимназисточкой, а теперь вы вдруг «артистка», «знаменитость», как говорится на театральном языке!

– Ого! – воскликнула она. – Да вы по-старому собираетесь меня поддразнивать? А помните, – рассмеялась вдруг она, – как вы с Сережей слоеные булки наперегонки ели?

– Нет, – засмеялся он тоже, – этого что-то не помню! А что Сережа, как он поживает? Где он теперь?

– Теперь в Иркутске! Ведь он также на сцене, только в провинции; вы, может быть, слышали, – он вскоре же после вашего отъезда бросил университет и поступил на сцену.

– Ну, и что же, подвизается с успехом?

– О да! Ведь у него большой талант; если бы он захотел, то, конечно, мог бы отлично перейти в Москву, но он, как был, знаете, горячкой, так и остался: ни с одним начальством поладить не может!

– Ну а Пелагея Семеновна? Что она? Все такая же?

– Мама-то? Все такая же, да она и не может измениться! Представьте, мы с ней еще недавно о вас вспоминали: ведь вы когда-то были ее большим любимцем…

– Да, – сказал Чемезов, с любовью припоминая снова то далекое время, – мы с ней большими друзьями тогда были.

– А помните, – спросила Ольга, вся оживляясь, – как вы, студенты, бывало, гурьбой, человек по пятнадцать – по двадцать, забирались в раек нашего театра? Я помню, было две партии, отцовская и дубравинская, и обе вечно воевали друг с другом. Раз вы все чуть даже не передрались там! Вы с Калашниковым, кажется, были коноводами отцовской партии. А что, – спросила она лукаво, – теперь, я думаю, вы уже не устраиваете больше по райкам таких демонстраций?

– Нет, – засмеялся он, – теперь уж неудобно! Каждому овощу свое время, Ольга Львовна… Нет, мне больше всего запомнились наши зимние вечера после театра… Бывало, все уже разойдутся, останемся только мы вчетвером: Лев Егорович, вы, Сергей да я, и засидимся так чуть не до рассвета.

– Да, да, – подхватила она радостно, – я тоже это помню; все в доме уж спят, бывало, одни мы бодрствуем и мировые вопросы решаем! И ведь как горячились, как спорили!.. Да, хорошее это было время!.. – сказала она тихо, с грустной, мечтательной улыбкой на лице.

Они смотрели друг на друга с каким-то задумчивым удовольствием, невольно будя и поднимая один в другом далекие, милые обоим образы, воспоминание о которых точно невольно сближало их.

– А помните, как вы на меня тогда вечно обижались? – спросил он ее опять.

– Еще бы: ведь вы с Сергеем чуть не до слез доводили меня своим дразнением. Но вот вы, наверное, не знаете, почему я принимала все это так близко к сердцу? – спросила она, с лукавой улыбкой смотря на него.

– По молодости лет, вероятно! – заметил он улыбаясь.

– Вовсе нет! Просто влюблена в вас была! – воскликнула она вдруг так громко, что ближайшие соседи невольно обернулись на них.

– Я слышу, – сказал громко через стол старый граф, все время незаметно следивший за Ольгой и ожидавший только удобного случая, чтобы вступить с ней в разговор, – я слышу, как наша очаровательная Ольга Львовна признается кому-то в любви! Это, должно быть, очень приятно!

Чемезову стало несколько неловко от привлеченного к ним на минуту общего внимания, и скорее неприятно, чем приятно, что она так шутливо и бесцеремонно говорит теперь об этой любви своей к нему, которая ему представлялась такой детски-чистой и милой. И сама Ольга, как бы поняв свою маленькую бестактность, тоже немного сконфузилась и покраснела.