Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 138 из 370

Замечательно то, что бывали еще случаи перехода из симпатий Марьи Дементьевны в антипатии, но никогда не случалось обратного. Никому из «антипатий» не удалось ее смирить и расположить в свою пользу; с ними она воевала всю жизнь и не поддавалась ни на какие заискивания, оставаясь твердой и верной своему «первому впечатлению».

И надо отдать справедливость: у нее было очень верное чутье – то чутье, которое особенно присуще женщинам и которое, большею частью, позволяет действительно верно угадывать им людей.

– Ну, кушайте, голубчик, кушайте! – угощала она Чемезова, уже сидевшего с ней за обильным завтраком, и с таким усердием подкладывала ему все самые лучшие и сочные кусочки, как будто подозревала, что он добрых три дня совсем не ел.

В отношении хлебосольства и гостеприимства Борковы были истые москвичи, особенно сама Марья Дементьевна, выросшая в богатой помещичьей семье, сохранявшей все обычаи старого русского барства; редко у кого, даже и на Москве, ели так вкусно и принимали так радушно, как у Борковых.

Одно было у них горе: детей Бог не дал; сначала Марья Дементьевна очень горевала об этом: и по монастырям разным ездила, и обеты на себя налагала, и богатые вклады делала, и молилась пламенно, и даже к докторам обращалась – ничего не помогало. Но, постепенно привыкнув к своему бездетному положению, она примирилась с ним, а под конец перестала и скучать; зато, ища, кому бы уделить запас той огромной доброты, которая таилась в сердце ее, она наполнила дом свой кошками и собаками всевозможных пород и прозвищ. А на заднем дворе устроила даже специальное помещение, которое так и называлось «пристанищем»; туда собирались все бездомные и больные собаки, подобранные на улицах самой Марьей Дементьевной или людьми ее.

Иногда подобные субъекты присылались ей даже кем-нибудь из знакомых, которые, зная ее доброту, всех пристававших к ним собак присылали прямо к ней. После этого немудрено понять, что, как только на парадном крыльце раздавался звонок, так сейчас же со всех сторон поднимался громкий собачий лай, и навстречу гостям выбегала их целая свора. Но и лай этот, и сами собаки – как бы наглядевшиеся на гостеприимство своих хозяев и не желавшие отставать от них – были радушны и приветливы. Точно все эти мохнатые, веселые морды, с радостным визгом и вилянием хвостов выбегавшие гурьбой наперегонки на лестницу, кричали хозяевам: «Марья Дементьевна, Алексей Петрович! Звонят, гости звонят. Феклуша, Егорка, отворяйте скорей!» А потом уже самим гостям: «Здравствуйте, здравствуйте! Милости просим! Что это вас давно не видать!..»

Борковы очень удивились, а Марья Дементьевна не на шутку даже рассердилась, узнав, что Чемезов остановился в гостинице, а не у них.

– Да с чего вы это выдумали? Это что еще за новые порядки пошли? – недовольно спрашивала она, напуская на себя самый грозный свой вид.

Но Чемезов остался опять-таки, сам не отдавая себе ясного отчета почему, тверд, несмотря даже на гнев милой Марьи Дементьевны.

Увидев, что его не уломать, Марья Дементьевна хоть и надулась немного, но отпустила все-таки довольно милостиво, взяв предварительно слово непременно явиться к обеду.

После завтрака Чемезов вместе с Алексеем Петровичем отправились «путешествовать» пешком по Москве, как они делали всегда, когда Чемезов приезжал в Москву. Оба они были хорошие ходоки и, фланируя таким бесцельным, но приятным образом, исхаживали, бывало, по нескольку часов кряду.

Ни с кем и никогда не говорилось Чемезову так легко и откровенно, как с Алексеем Петровичем, и большею частью именно когда они так путешествовали по московским улицам.

Сам Алексей Петрович говорил обыкновенно довольно мало, оживляясь лишь изредка, и тогда делался действительно замечательно красноречив и остроумен, но с Чемезовым у них всегда находились живые, интересные им обоим темы, которые были тем обильнее и интереснее, что виделись они редко.

Чемезов подробно рассказал Алексею Петровичу о всех своих делах по службе, о разных объяснениях приятных и неприятных, случившихся у него за последнее время с разными личностями, а также и о своей хандре, и о том физическом и нравственном упадке сил, который стал замечать в себе за последнее время.

Алексей Петрович слушал его с присущим ему задумчивым, молчаливым, казавшимся на первый взгляд рассеянным, вниманием, лишь изредка прерывая его коротким вопросом и замечанием; но по его оживившимся прекрасным глазам Чемезов чувствовал, что все, что он говорит, находит в его друге сердечный отклик и сочувствие.

Чемезов ничего не упомянул, однако, ни о Мери, ни о своих мыслях насчет женитьбы. Откровенность его с Алексеем Петровичем была больше деловая, или, вернее сказать, духовная, витавшая порой почти в философской области, в которой у них был вечный живой обмен мыслей, но говорить о женщинах и о своих увлечениях никогда не приходило им в голову, а потому и на этот раз что-то удерживало и стесняло Чемезова начать подобный разговор.

Пробродив так вплоть до обеда, зайдя по дороге и к немцу-механику, у которого долго рассматривали его новые, очень понравившиеся Алексею Петровичу машины, и еще в другой, книжный магазин, где ему надо было достать какую-то новую книгу по земледельческому вопросу, – они, порядком устав и проголодавшись, вернулись наконец домой уже к самому обеду в отличном настроении духа, которое всегда являлось у них в первый день свидания.