Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 137 из 370

IV

Чемезов остановился не у Борковых, у которых останавливался почти всегда, когда приезжал в Москву, а в гостинице.

Он сделал это, во-первых, потому, что не успел предупредить их о своем приезде и не знал, свободна ли у них запасная, служившая специально для приезжавших гостей комната, а главное, почему-то ему не хотелось останавливаться на этот раз у них, и он предпочел гостиницу, хотя и затруднился бы ответить, почему он это так сделал. Чемезов любил Москву; в ней ему чувствовалось что-то близкое и родное его сердцу; к тому же с ней связывались воспоминания его первой молодости, и почти всегда, когда он попадал в нее, его охватывало хорошее, добродушное настроение.

В ней он точно умиротворялся и становился добрее и спокойнее против своего желчного «петербургского», как он называл, настроения. Нынешний раз это благодушное, приятное состояние охватило его еще сильнее обыкновенного, едва он вышел из вагона на платформу вокзала, запруженного пестрым, своеобразным, словно совсем не таким, как в Петербурге, людом.

Щегольской карете, присланной к поезду из гостиницы, он предпочел простого московского «ваньку», и ему было как-то особенно радостно ехать по узким, грязным и безалаберным, но милым ему московским улицам, видеть которые время от времени у него являлась положительно потребность.

День вместо солнечного превратился в серый, но теплый; в воздухе крутился, не долетая до земли, мокрый снег, и от него и тротуары, и лошади, и меховые воротники и шапки на людях, и сами даже эти люди казались тоже какими-то серыми, мокрыми и облезлыми; но Чемезову эта погода, которая в Петербурге еще хуже только подействовала бы на развинченные нервы, здесь почти нравилась, и он с удовольствием подставлял под освежающие хлопья снега разгоревшееся в вагоне лицо.

Приехав в гостиницу, он опять вымылся, переоделся и все в том же радостном возбужденном настроении поехал к Борковым, заранее смеясь тому, как они удивятся, когда он так неожиданно нагрянет к ним.

Те действительно не только удивились, но прямо поразились, увидев его.

С самим Борковым Чемезов столкнулся почти у самого его дома, когда тот только что выходил куда-то из подъезда.

– Алексей Петрович! Алексей Петрович! – громко закричал Чемезов, увидев его.

Алексей Петрович обернулся, услышав оклик, но в первую минуту, от неожиданности, даже не узнал Чемезова, и только уже когда тот, соскочив с извозчика, бросился обнимать его, Алексей Петрович убедился, что это он самый и есть.

– Фу-ты, господи! – воскликнул он с удивлением. – Да какими же вы судьбами здесь очутились?

– А вот взял да и очутился! – смеялся Чемезов, с удовольствием смотря на знакомое, благообразное, точно апостольское лицо Алексея Петровича.

Алексей Петрович был человек лет под пятьдесят, высокий, худой, сильно сутуловатый, с большой плешью и длинной волнистой бородой: тайной гордостью своего хозяина. Лицо его было правильное, с тонкими чертами, прекрасными, задумчивыми, серыми глазами и тем восковым ровным оттенком кожи, которая попадается среди монахов строгой, воздержанной жизни.

– Да с каким же вы поездом приехали, и вещи-то ваши где же? – спрашивал он Чемезова, оглядываясь и не видя нигде извозчика с его вещами.

– Да что уж тут толковать! Приехал, да и все тут! Ведите лучше домой – там все толком расскажу; или вы куда-нибудь направлялись?

– Нет, это я так, на минуточку только вышел, тут к немцу одному в магазин за машинами. Ему из Лондона новые только что прислали, так вот хотел взглянуть. Да это не к спеху, можно и отложить! Ах вы шутник, право, шутник, взял да и нагрянул! Чего же вы не уведомили, по крайней мере, я бы вас еще на вокзале встретил!

Чемезов расплатился с извозчиком и догнал Алексея Петровича, который звонил уже у своего подъезда.

Борковы жили в собственном каменном одноэтажном, но очень поместительном и уютном домике с зеркальными окнами, заставленными цветами и вазочками, и выкрашенном в веселую бледно-голубую краску – любимый цвет самой Марьи Дементьевны.

Они имели хорошие средства и, будучи бездетны, жили довольно широко, но домовито, любя больше к себе принимать, чем самим выезжать.

Марья Дементьевна удивилась еще больше мужа.

– Вот уж не чаяла-то, не гадала! – радостно восклицала она, несколько раз целуя Чемезова в голову, пока он целовал ее пухлые, белые, унизанные браслетами и кольцами руки.

Она тоже ласково попеняла ему – зачем он не дал знать заранее, чтобы Алеша мог встретить его на вокзале, и сейчас же заторопилась завтраком.

Марья Дементьевна была на вид совершенною противоположностью мужа. Это была женщина полная, рослая, с широкими плечами, с добродушно-энергичным выражением лица, некрасивого и скорей походившего на мужское, чем на женское, но очень приятного; сходство это еще более увеличивал ее крупно обрисованный рот с прекрасно сохранившимися плотными белыми зубами и очень заметными черными усиками над верхней губой.

В манере ее тоже было много резкого и угловатого, а голос и обращение были такие громкие и решительные, что все, кто ее знал, – а знало ее чуть не пол-Москвы – прозвали ее за них московским обер-полицеймейстером.

– Вот, – говорили, бывало, – наш полицеймейстер поехал.

Но, несмотря на свою грозную внешность, которую хозяйка не только не старалась как-нибудь смягчить, но даже, не без некоторой гордости, нарочно придавала ей еще более мужественную осанку, Марья Дементьевна в душе была безгранично доброе, хотя и не беспристрастное существо.

Как большинство людей с горячим темпераментом, она была подвержена самым страстным, почти беспричинным иногда – инстинктивным, как она сама выражалась, – симпатиям и антипатиям, и как к тем, так и к другим относилась уже вполне цельно и пристрастно.

И как симпатиям своим – все равно, к какому бы классу людей они ни принадлежали, просто ли к ее знакомым, к артистам ли, к рабочим ли на их фабрике, к общественным ли деятелям, или к нищим на паперти той церкви, которую она посещала, – Марья Дементьевна готова была сделать все, отдать чуть не последнюю рубашку, хлопотать за них повсюду и спорить и защищать их, сердясь чуть не до удара или разлития желчи, – так зато к антипатиям своим была страшно придирчива, недоверчива и немилостива, и чем выше была поставлена эта антипатия в общественном положении, тем недоброжелательность и гонение Марьи Дементьевны принимали более ожесточенный характер.