Страница 133 из 370
II
Елена Николаевна давно уже стала замечать, что с братом творится что-то неладное, и тревожно присматривалась к его осунувшемуся, пасмурному лицу с красными от работы веками и угрюмым, тяжелым взглядом воспаленных глаз. Она угадывала, в чем дело, и поняла, что брат так заработался, что если не прервать его занятий хоть на время, то может случиться что-нибудь очень печальное и для него, и для всех них. В душе она опять не могла не повторить себе с горечью, что, женись он, ничего подобного не было бы; семейная жизнь сама собой отвлекла бы его от слишком большой работы.
Но брату она уже ни словом не намекала об этом, боясь еще больше раздражить его, и обращалась с ним со сдержанной, нежной лаской, как с тяжелобольным, которому все позволяют и все прощают.
Так прошло больше месяца, а Чемезов, на взгляд сестры, становился все хуже и хуже. Раз как-то он пришел к ней гораздо раньше того часа, в котором имел обыкновение уходить со службы. Елена Николаевна сидела одна за работой у себя в комнате, а дети и Зина гуляли. Услышав в гостиной шаги брата, она удивилась про себя такому неурочному его приходу, но едва он вошел и она взглянула на него, как поняла, по его побледневшему и вздрагивающему по мускулам лицу, что с ним что-то случилось и он страшно взволнован.
– Юрий, – сказала она, испуганно вставая ему навстречу, – что с тобой?
– Ничего, – ответил он глухо и, отстранив ее от себя, тяжело опустился в кресло. – Дай мне чего-нибудь, капель или воды, что ли, – сказал он отрывисто и не глядя на нее, точно сердясь и стыдясь чего-то в одно время.
Елена Николаевна поспешно бросилась в свою комнату за водой и каплями; но когда воротилась в гостиную, Чемезов, закрыв конвульсивно сжатыми руками лицо, уже рыдал судорожно и истерично теми тяжелыми, мучительными и для себя, и для других слезами, какими плачут только люди, редко плакавшие в своей жизни. Елена Николаевна не растерялась и со свойственным ей присутствием духа, которое она умела сохранять в подобных случаях, молча подошла к брату и, не расспрашивая ни о чем, заставила его только выпить капель и воды; обняв его голову, она с нежной лаской приложила ее к себе на грудь и, не мешая ему выплакаться, молча стояла подле него, гладя его по волосам своей нежной, любящей рукой.
Она была даже рада, что тяжелое душевное его состояние разразилось наконец этим припадком, после которого могла наступить реакция, и опасалась только, не вызван ли он какою-нибудь серьезною причиной.
Отойдя на минуту от брата, она плотно затворила все двери и спустила на них тяжелые портьеры, чтобы никто из людей не мог увидеть его в таком состоянии. Когда ему стало лучше и он начал затихать, Елена Николаевна, ничего не говоря, со спокойной лаской заставила его подняться и, бережно поддерживая его своими руками, в которых вдруг почувствовала почти мужскую силу, повела его в свою спальню.
Чемезов шел почти бессознательно, шатаясь, как после тяжелой болезни, ничего не видя пред собой и натыкаясь на стоявшую кругом мебель.
Елена Николаевна уложила брата на широкой турецкой оттоманке, перенесла туда со своей постели подушки и накрыла его пледом.
Но его все еще била нервная лихорадка; он машинально, с каким-то тупым послушанием исполнял все, что приказывала ему сестра, и даже когда, укрыв его, она сказала ему: «Засни, Юрий», он покорно закрыл глаза, смотревшие после истерики мутным, без всякой мысли, взглядом, и через несколько минут действительно заснул тяжелым, но крепким сном.
Елена Николаевна тихонько вышла из спальни и села в смежной с нею комнате, чтобы на всякий случай быть ближе к брату.
«Нет, – сказала она себе, когда, взяв снова свою работу, стала размышлять о случившемся, – ему нужно уехать куда-нибудь! И чем скорее, тем лучше, – хоть на время, хоть на месяц, даже на две недели, лишь бы бросить всякую работу и занятие и даже не думать о них».
Мысль эта и раньше не раз приходила ей в голову, но не так решительно и определенно, как явилась теперь, после припадка с братом, и она решила всеми силами настаивать на том и уговорить его уехать во что бы то ни стало. Когда Зина и дети с гувернанткой вернулись с гуляния, она сказала им, чтобы они были как можно тише, потому что у Юрия разболелась голова и он заснул в ее спальне; но, когда пришел со службы Аркадий Петрович, Елена Николаевна подробно рассказала ему обо всем и повторила свое мнение, что Юрию необходимо отправиться куда-нибудь хоть на две недели.
– Обязательно! – согласился Аркадий Петрович, внимательно выслушав жену. – Иначе он положительно с ума сойдет!
– Ну, хоть и не сойдет с ума, – с неудовольствием сказала Елена Николаевна, – но, во всяком случае, это будет для него очень полезно.
Чемезов проспал до восьми часов вечера, почти три часа подряд, чего днем с ним никогда не случалось, и Елена Николаевна уже несколько раз тихонько подходила к своей спальне и осторожно заглядывала туда.
Наконец он проснулся и в первую минуту никак не мог сообразить, где он и что с ним случилось, сознавая только, что он почему-то не у себя, и спал как будто не в обычное на то время.
Когда он припомнил, однако, все, ему стало крайне неприятно, что он так поддался своим нервам, которые довели-таки его до этой глупой истерики, о которой теперь ему было стыдно вспомнить. Все тело его еще ломило и болело, и голова была такая тяжелая и в то же время слабая, что точно он только что начал оправляться после какой-нибудь тяжкой болезни. Ему совестно почему-то было выйти к сестре, и, подложив руки под голову, он продолжал молча лежать, припоминая, из-за чего все это случилось с ним.
В сущности, все вышло из-за такого вздора, что он даже не понимал, как могло это взволновать его до такой степени, и объяснял себе это только своим общим напряженным состоянием…
Началось все с того, что ему потребовалась какая-то спешная бумага, но оказалось, что она еще не переписана; переписать ее можно было в каких-нибудь двадцать-тридцать минут времени, но он, рассерженный такой небрежностью, велел позвать к себе Линева, в руках которого находилась эта часть.
Линев был один из самых старых его сослуживцев, которого он очень любил и уважал; в свою очередь, и тот был горячо предан своему молодому, но высоко ценимому им начальнику, и потому раздраженный, сердитый выговор Чемезова искренно огорчил его; он начал смущенно оправдываться, говоря, что все будет сделано сию же минуту. Но Чемезов не слушал его.