Страница 132 из 370
Ольга сама была вся жизнь, вся воодушевление, и потому невольно заражала своей экзальтацией других; что же мудреного, что такой страстный проповедник тронул и его, раскрыв пред его глазами то, чего он раньше не замечал. Ему хотелось бы теперь иметь подле себя близкое, дорогое существо, которое слилось бы с его жизнью, живя с ним одними радостями и горем, одними чувствами и мыслями; но такого существа не было, а сделать им Мери почему-то пугало и не удовлетворяло его.
И пустота нравственная ничем не заполнялась, а переутомление физическое развивалось все сильнее, и с каждым днем Чемезов делался все угрюмее и раздражительнее.
К тому же и по службе почти ежедневно были какие-нибудь мелкие и ничтожные, но все-таки волновавшие его неприятности; с некоторого времени они стали повторяться все чаще и чаще и мучили его гораздо больше, чем прежде.
Быть может, неприятностей этих было нисколько не меньше прежнего; быть может, они были даже просто плодом его собственного утомленного и раздраженного состояния духа. Несколько месяцев тому назад он, вероятно, не обратил бы на них большого внимания, но теперь все казалось ему в таком преувеличенно-неприятном виде, что после какого-нибудь самого обыкновенного заседания, в котором мнение его расходилось с мнением большинства и ему приходилось спорить, доказывать и убеждать, он чувствовал себя совершенно разбитым и физически, и морально; ему начинало казаться, что он более, чем когда-либо, окружен врагами, недоброжелателями и интригами, которые, рано или поздно, непременно погубят и его, и дорогое ему дело. Порой он даже с горечью спрашивал себя: из-за чего и для чего он, в сущности, бьется, мучится, хлопочет, растрачивая последние силы, здоровье и годы, когда в конце концов все равно ничего путного и прочного из всего этого не выйдет? В один прекрасный день его сместят и выбросят, как надоевшую или ненужную, или опасную вещь, а его преемник опять все переделает по-своему, или – что еще хуже – по-старому, по избитым шаблонам, думая, быть может, не столько о деле, сколько о самом себе и своем месте, которое, так или иначе, будет стараться удержать за собой, хотя бы для этого пришлось пожертвовать всеми принципами правды и собственными убеждениями.
И на него вдруг находило страстное желание бросить все это и уехать куда-нибудь в глушь, в деревню, где он отдохнул бы от этих вечных волнений, интриг, несогласий, недоверий и тому подобного, где он мог бы жить, не заботясь ни о деле, ни о службе, ни о карьере, а только для самого себя и своих близких. Быть может, в этом-то и есть истинное значение жизни или, по крайней мере, ее покой и счастье? Не во сто ли крат счастливее и благоразумнее те эгоисты, порой даже очень милые и добродушные, которые думают только о самих себе, ищут в жизни благ только для себя, не задаваясь никакими высшими задачами?
Но в глубине души он тут же сознавал, что никогда этого не сделает и предпочтет лучше умереть двадцатью годами раньше, чем добровольно сойти с этой дороги, которая, конечно, мучила и утомляла его, но в то же время уже настолько втянула его в свою колею и давала все-таки же такое нравственное удовлетворение, что он уже не мог больше представить своего существования помимо службы.
Желая развлечься хоть немного, он пытался выезжать и, между прочим, был раза два у Обуховых, куда его как-то тянуло; но каждый раз после подобных выездов он возвращался домой еще более уставшим, раздраженным и неудовлетворенным в том, чего инстинктивно искал и чего никак не мог найти.