Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 129 из 370

– Нет, нет, садитесь лучше рядом со мной! – сказала Марья Дементьевна вдовушке, раздвигая ей свободное место между собой и Ярославцевым, потому что ей хотелось, чтобы Ольга сидела рядом с Чемезовым; но Чемезов был не совсем в духе, не хотел этого и быстро отодвинул для вдовушки стул возле себя.

Он уже не раз замечал, что, когда ему случалось видеть Ольгу в большом обществе, его всегда в ней что-то коробило и точно раздражало. Она сидела между знаменитым доктором и каким-то очень красивым брюнетом, о котором Марья Дементьевна уже успела шепнуть Чемезову, что это Рогозин, известный художник. Обоим им она, видимо, сильно нравилась, и Чемезов не то чтобы ревновал их к ней, но ему было неприятно, что эти люди сидят к ней слишком близко, смотрят на нее нехорошими глазами, целуют ее руки и говорят ей разный вздор – тот вздор, который возможен только на подобных ужинах или обедах, когда все уже немножко en bon courage

[8]

[«В хорошем настроении» (фр.).]

, а она с своим разгоревшимся лицом, с влажными, полуоткрытыми губами, с которых почти не сбегала улыбка, и с красными маками в растрепавшихся волосах, не только не оскорблялась и не смущалась этим, но ей точно даже нравилось все это, и она сама весело смеялась, шутила и дурачилась с ними.

За большим столом прислуживали лакеи, специально взятые на этот вечер, и Настасья, а у молодежи в столовой – какая-то домашняя прислуга.

Настасья, впрочем, не столько прислуживала, сколько угощала и распоряжалась всем, добровольно приняв на себя роль метрдотеля. Она имела озабоченный, но довольный вид, и, обнося соус или салат, останавливалась сзади чьих-нибудь стульев и начинала разговоры с теми из гостей, которых наиболее почитала. И точно так же, как и тогда в Петербурге, ее все знали, все с ней заговаривали и шутили.

Вдруг совсем неожиданно раздался хор нескольких голосов. Оказалось, что это на Милочкином конце вздумали чествовать хозяев и, встав с мест и подняв стаканы, грянули «славу» под дирижерством Доброва и Анфисы, которые были зачинщиками этой мысли.

Многие сейчас же с удовольствием подхватили, и почти все гости запели хозяевам:

Слава хозяюшкам

Свет ли Семеновне,

С Ольгой ли дочерью

Свет нашей Львовной и т. д.

Пелагея Семеновна, поднявшись с того места, на котором было присела, встала и, поклонясь в пояс по-старинному, во все стороны, пошла опять обходить гостей, чокаясь и целуясь с некоторыми из них.

Ольга тоже встала и, пока ее величали, тоже обошла всех с бокалом в руке и тоже перецеловалась со многими не только женщинами, но и с товарищами-мужчинами.

Вся молодежь высыпала из столовой и присоединилась к хору, после чего с хохотом и шумом набросилась на Ольгу и зацеловала ее. Все эти молоденькие, розовенькие консерваторочки и гимназисточки питали к ней чуть не институтское обожание и пользовались каждым случаем, чтобы выражать ей свой восторг. Потом спели «славу» Милочке, потом гостям, потом, разохотившись петь, даже и Настасье, причем так усердно заставляли ее чокаться и целоваться со всеми, что она, чрезвычайно довольная оказанным ей вниманием, даже раскраснелась и растрепалась вся. После «славы» начали было другую, тоже русскую и старинную песню, но поддерживали ее уже не так охотно, и она скоро оборвалась, заглушенная говором, смехом и спорами, поднявшимися почти в каждом отдельном кружке.

Спорили обо всем – кто о Бисмарке и Андраши, кто о переселенческом вопросе, кто о театрах и литературе, кто о винах: какие лучше – крымские, заграничные или кавказские, – и все почти спорили в той бестолковой русской манере, в которой два спорящих чуть что не всегда толкуют о двух совершенно разных мыслях и, не слушая и перебивая один другого, спешат только как можно громче и скорей выкрикивать свое собственное мнение.

Но Добров, не кончив ужина, выскочил вдруг из-за стола, подбежал к роялю и, сам себе аккомпанируя, запел с тем мастерством, ради которого ему платились в оперетке бешеные деньги, какие-то новые, очень остроумные и смешные куплеты.

Многие, не кончив мороженое, тоже вышли из-за стола и окружили его; но большинство еще оставалось на месте, доканчивая вино и споры.

Добров был в ударе и пел почти художественно, невольно всех смеша и «расшевеливая», как он сам о себе говорил. Он пропел совершенно добровольно чуть не десяток различных куплетов, тогда как в театре, заупрямившись иной раз, не желал повторить и второго, несмотря на неистовые вызовы публики.

Но своим желанием петь он заразил и других, и едва он кончил, как его место занял уже другой молодой человек, с тонким, красивым, несколько женоподобным лицом. Он посадил аккомпанировать себе какого-то толстяка, славившегося как замечательный аккомпаниатор, и запел прелестную арию Радамеса из первого действия «Аиды».

Переход от комических куплетов к подобной арии был, в сущности, очень резок; но уже с нескольких же первых нот певец овладел всеобщим вниманием, и Марья Дементьевна шепнула Чемезову, что это тоже одно из будущих светил – дивный голос и большой талант, которого дирекция на свой счет отправляет в Италию для окончательного музыкального образования.

И действительно, это был хотя и не очень сильный, но мягкий и гибкий, прекрасный голос, в котором было что-то, что невольно захватывало и вливалось в душу.

Споры оборвались; все затихли и слушали певца с взволнованными лицами.

Чемезов обернулся, ища глазами Ольгу; она стояла недалеко от рояля, с побледневшим вдруг лицом, и глаза ее, страстные и влажные, задумчиво, как очарованные, глядели на певца.

И Чемезову невольно припомнился ее рассказ об Италии и о том, как Орлин по одному лицу ее угадал, что она влюбилась в этого Лео… Что-то болезненное сжалось в сердце его, и он с каким-то странным, жестким чувством следил за каждым изменением ее побледневшего, очарованного лица. Но она точно почувствовала на себе его пристальный взгляд и, обернувшись, улыбнулась ему и, отойдя от рояля, тихонько пробралась к нему.

– Нет, – прошептала она, опускаясь на стул подле него и крепко, незаметно для других, сжимая его руку своей похолодевшей рукой, – нет, это совсем не то, – сказала она с той чуткостью, которая не раз уже поражала его в ней, – я просто люблю музыку… и она всегда волнует меня, особенно пение… но это совсем, совсем не то…

В эту минуту певец кончил, и раздался целый гром рукоплесканий.