Страница 128 из 370
– Во-первых, – кричал он, в горячности не замечая даже своей оплошности пред дамами, которою те совсем, впрочем, по-видимому, и не обиделись, – и драматизм, и комизм – прямые отражения своей эпохи! По тому, в чем известный век или отдельный народ видит драму, и по тому, чему он смеется и от чего плачет, можно составить верное понятие о нравах этого народа, об общем уровне его образования и о характере его времени! Шекспир был величайшим выразителем своего времени; на то, что казалось истинно смешно или истинно драматично двести-триста лет тому назад, то в наше время часто может казаться уже неестественным и утрированным, хотя бы только потому, что оно уже исчезло из современной жизни и из наших нравов, и самые условия этой жизни резко изменились. Оттого и «Виндзорские кумушки» кажутся тебе шаржированными, что ты не можешь отрешиться от взглядов и нравов своего времени и глядишь на прошлые века с современной точки зрения! А этого нельзя; и ты попробуй отрешиться от наших нравов и войти мысленно в те века и нравы прошлого, и увидишь, что нет ни фальши, ни натяжки, ни шаржа, потому что тогда все это было возможно и естественно и в самой жизни, и снято, может быть, почти живьем с какого-нибудь местечка старой Англии того времени. А если так относиться к вопросу, как ты, то и король Лир окажется тоже неестественным и утрированным, потому что он тоже исчез из нашей жизни, и теперь уж не найдется больше царских или не царских дочерей, которые выгонят своего отца и выколют ему вдобавок глаза, и он, как зверь, будет скитаться бездомным по лесам. Так и Гамлет – натяжка, потому что опять-таки в нашей жизни уже не встретишь такого случая, чтобы шесть царственных особ и вельмож разных перерезались бы и переотравлялись вдруг все в один час. Но ведь суть-то разве в этом!
– Да, в литературном произведении, – сказал Чемезов, невольно тоже вступая в их спор, – важна не фабула, которая, как совершенно верно заметил г-н Ярославцев, всегда согласуется с духом и нравами своей эпохи, а характеры, которые, если они созданы так, как их создал Шекспир, остаются вечными, неизменимыми и понятными каждой эпохе и каждому народу, более или менее общего между собой уровня образования конечно!
– И больше даже! – воскликнул знаменитый доктор, до сих пор слушавший молча, с лукаво-насмешливым выражением в своих близоруких глазах, которыми он внимательно глядел на спорящих поверх золотых очков. – Больше того! – повторил он, вскакивая с кресла и тоже начиная волноваться и махать руками. – Больше того! Потому что я уверен, что если бы хоть «Отелло», например, взять и поставить где-нибудь – ну, хоть у абиссинцев, что ли, то и они поймут точно так же характер самого Отелло и Яго, и Дездемону, как и мы их понимаем! И они вынесут такой же восторг и удивление, какие выносим и мы, образованные народы, только в сильнейшей или слабейшей степени, – я уж там этого не знаю! В этом-то и есть сила гения Шекспира, в которой нет у него равного, потому что другие произведения даже великих людей, как, например, Расина или Вольтера, почти не переживают своей эпохи и значительно уже бледнеют для следующих поколений, почти не возбуждая в них больше того страстного, захватывающего интереса, который возбуждали в современниках, хотя и глядятся еще с удовольствием. А гётевский «Фауст» продолжает оставаться все в той силе и красоте и для нас, как и для своих современников, и будет, вероятно, еще долго оставаться таким и для многих следующих поколений. И в этом он, значит, стоит выше Вольтера; но зато его красотами можем наслаждаться только мы, образованные народы, а для дикаря он будет недоступен и непонятен и не подействует на него так, как подействует король Лир или Отелло. Да чего дикарю, – Фауст даже и женщине-то, в сущности, туманен; они в нем только и схватывают, что первую любовную часть, да и то в опере больше. И в этом он, следовательно, много ниже Шекспира, понятного для всего человечества!
– Пожалуйте кушать, дорогие гости! – сказала Пелагея Семеновна, входя вместе с Ольгой и низко кланяясь гостям своим.
Все с шумом поднялись и со смехом и шутками направились в зал.
– Вот это тоже понятно для всего человечества, – сказал, засмеявшись, знаменитый доктор.
– Да, – одобрительно согласился Добров, прищуренным глазом аппетитно оглядывая расставленные на столе балычки, икру, паштеты и прочие закуски и заранее уже как бы смакуя их. – Да, – сказал он, наливая себе и доктору по рюмке рябиновой, – должен грешный аз сознаться, что для меня рюмка хорошей поповки, да на закусочку свежая икорка с луком много понятнее и прекраснее всяких Шекспиров и Вольтеров и всех этих господ вместе! За ваше здоровье!
Они дружелюбно чокнулись с доктором и оба ласкающим взглядом начали осматривать закуски, и разом забыли всякие споры.
XIX
Стол, накрытый во всю длину залы, представлял из себя довольно любопытное зрелище; он щедро был уставлен всевозможными закусками и винами, но сервирован такой разнокалиберной – то очень дорогой и красивой, то совсем простой и грубой – посудой, что это невольно бросалось в глаза. Своей, видимо, не хватило, и собирали наскоро по соседям, откуда попало, и потому серебряные ножи и вилки перемешивались с растрескавшимися деревянными черенками и рядом с тонкой граненой рюмкой стоял вдруг толстый, зеленоватого стекла стакан; но зато середину стола украшала огромная великолепная японская ваза с живыми цветами, присланная кем-то поутру в подарок Ольге.
Пелагея Семеновна сама за стол не садилась и толь-ко прохаживалась вокруг него, угощая своих гостей и присаживаясь на минутку то там, то здесь.
На одном конце царила Милочка, усадившая подле себя всех своих поклонников, в том числе и бухарцев, с которыми не желала расставаться. К ним присоединились Добров с Анфисой и степняк-помещик, отчего на их конце было очень шумно и весело; на другом конце сидели Ольга, Марья Дементьевна, Алексей Петрович, Чемезов, Ярославцев и знаменитый доктор.
– Ах, я тоже поближе к вам подсяду! У вас тут, кажется, уж очень хорошо, – сказала интересная вдовушка, пробираясь между стульями и садясь между Чемезовым и Ардальоном Михайловичем, который сегодня повсюду следовал за ее шлейфом.
Она ему очень нравилась, и, предоставив Милочке кокетничать с ее поклонниками, сам он весь вечер сильно приударял за красивой вдовушкой. У Леонтьевых никогда никого не усаживали, а все садились, где сами хотели; так выходило гораздо проще и веселее.