Страница 127 из 370
В комнате Бориса тоже был устроен маленький буфет, состоящий исключительно из пива и бутербродов, уничтожавшихся в невероятном количестве; но по оплошности надзор за ним поручили самому Борису, который так усердно всех угощал, что теперь уж начал ко всем придираться и говорить высокопарные речи на неизвестном языке. К его выходкам все давно привыкли и не обращали на них больше внимания; но, чтобы не огорчать Пелагею Семеновну и Ольгу, гости сами уложили хозяина спать тут же на диване и поочередно караулили его, чтобы он не проснулся и не ушел бы как-нибудь из этой комнаты, где никого не смущал своим не подходящим для званого вечера видом.
Около первого часа Чемезов, не находивший во всем этом ничего приятного и интересного, хотел уже незаметно уйти, но его увидела Марья Дементьевна, разговаривавшая с Пелагеей Семеновной, и они не пустили его, уверяя, что «настоящее веселие» начнется только после ужина. Пелагея Семеновна знала это по опыту и потому никогда ужином не опаздывала. Накрывали его обыкновенно в два стола: один в столовой, для молодежи, то есть для Вариных и Павлиных приятелей, всегда стремившихся сидеть в стороне от старших, которые, впрочем, ничем их не стесняли, а другой – «почетный» – в зале.
В начале второго часа гостей бесцеремонно попросили перейти в другие комнаты, а зал и столовую очистить, чтобы можно было накрывать столы.
Публика разошлась, нисколько не претендуя, с говором и смехом, и большинство наполнило Ольгин кабинетик. Сюда же пришли с лестницы и Добров с Ярославцевым.
Они были большие друзья, хотя служили на разных сценах. Добров был божком оперетки, а Ярославцев – высокий, красивый, пожилой уже человек, с могучей грудью и прекрасными, добрыми, как у сенбернарской собаки, глазами, – в Малом театре. Они немного ревновали друг друга к публике и, несмотря на искреннюю дружбу, никак не могли простить – один слишком большого успеха другого, который Ярославцев называл дутым и рекламным, другой же – Малого театра, в который сам тщетно стремился попасть.
Это служило между ними предметом нескончаемых, горячих споров, а иногда даже и ссор, которые, впрочем, всегда скоро и благополучно заканчивались между ними, большей частью возле буфета. Они и теперь, кем-то подзадоренные, сейчас же попали на своего любимого конька.
– Комизм, – кричал Ярославцев, уже увлекшись и разгорячившись, – только тогда художествен и прекрасен, когда он прост, когда в нем нет ни одного утрированного слова, ни одного шаржированного жеста! А вы, нынешние комики, лицедеи оперетки, готовы для большого успеха хоть на карачках пред публикой ходить, лишь бы она погромче загоготала! А если ты истинный артист, если тебе действительно дорого искусство и твое знание, и твой талант, а не дутая реклама, за которой вы все нынче погнались, так ты не должен допускать ни малейшего заигрыванья с толпой! Пусть она лучше не поймет тебя и даже ошикает, чем будет гоготать и рукоплескать твоим «кренделям» перед нею!
– Правы, правы, голубчик! От всей души сочувствую вам! – воскликнула горячо Марья Дементьевна, крепко пожимая ему руку. Она сидела в кабинетике Ольги, в числе прочих гостей, которые окружили Ярославцева и Доброва и с видимым удовольствием слушали их спор, разделившись на два заметных лагеря, из которых один сочувствовал Ярославцеву, другой – Доброву.
– Нет, – кричал маленький, толстенький Добров, приподнимаясь на цыпочки и сердито размахивая руками пред лицом Ярославцева, – нет, ты поставь мне сначала строгую грань между шаржем и истинным комизмом! Вот ты, неистовый поклонник Шекспира, проведи-ка мне эту грань в его «Виндзорских кумушках»! Разве его Фальстаф в них не такая же натяжка и шарж, к каким и мы, грешные, прибегаем теперь?
– Во-первых, – возразил несколько сбитый с позиции Ярославцев, – не надо забывать, что «Виндзорские кумушки» были написаны со специальною целью посмешить королеву Елизавету, которой так понравился Фальстаф в «Генрихе IV», что она пожелала увидеть его еще раз в какой-нибудь другой пьесе.
– Позволь, позволь! – с торжествующим видом, радуясь, что поймал приятеля в непоследовательности, воскликнул, перебивая его, Добров, и еще сильнее замахал руками. – Да разве королева не была в данном случае такой же публикой, как и прочие? А если это так, то почему же с ней ты допускаешь возможность «заигрыванья», как ты изволил только что выразиться, а с публикой не допускаешь? Ты сам тысячу раз говорил, что не артист должен спускаться до уровня толпы, а толпу стараться поднять до своей высоты! Уж коли правило, так без исключений, одинаковое для всех! Самое глупое во всех правилах – именно исключения! Тем более твой Шекспир – уж хотя бы только потому, что он был Шекспир, – не должен был спускаться до подобных исключений, хотя бы все королевы мира пожелали того! А уж коли он, всемирный гений, позволял себе это, так нам-то, грешным, и Бог велел! Он старался насмешить королеву, а я – публику! Для меня публика такая же, может быть, королева, как для него его Елизавета была! Да-с! Вот что!
И Добров, заложив руки в карманы брюк, хитро рассмеялся и с удовольствием прошелся по комнате, чувствуя, что попал в самую слабую струнку приятеля, который преклонялся перед Шекспиром, но на которого он, Добров, смотрел с маленьким ехидством, уверяя не раз, что явись этот самый Шекспир теперь и начни писать все то, что он тогда писал, то не только никто не обратил бы на него внимания, а может быть, просто даже выругали бы без церемонии!
– Ну, – сказал, рассердившись на приятеля, Ярославцев, – с тобой и разговаривать бы после этого не стоило; ты, как баба, начнешь спор об искусстве или философии, а кончишь Гостиным Двором и лентами!
– Извиняюсь за него, mesdames
[7]
[Дамы (фр.).]
! – воскликнул Добров, ядовито расшаркиваясь пред сидящими вокруг дамами, весело засмеявшимися ему в ответ. Но Ярославцев не слушал его и продолжал все с тем же увлечением.