Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 126 из 370

Марья Дементьевна молча стояла пред ней, все еще не придя в себя от изумления и даже не зная, радоваться ей подобному открытию или огорчаться. Но Ольга вдруг порывисто обняла ее и заплакала, хотя все лицо ее сияло счастьем и восторгом.

Марья Дементьевна крепко прижала ее к себе и тоже заплакала.

– Ах вы, дети, дети! – сказала она, целуя ее и плача, и смеясь, и радуясь, и тревожась в одно и то же время. – Да как же это случилось у вас? – воскликнула она снова, поражаясь и недоумевая.

– Не знаю… – сказала Ольга, улыбаясь сквозь слезы. – Не знаю… мне кажется, это всегда было…

Марья Дементьевна симпатизировала и Чемезову, и Ольге почти в одинаковой мере, и для каждого из них готова была, если бы пришлось, хлопотать до изнеможения сил; их любовь поражала и радовала ее, хотя в то же время она не была вполне уверена, хорошо ли это для них и подходят ли они друг к другу настолько, чтобы составить счастье один другого. И она то с сомнением качала головой, то снова трогалась и со слезами на глазах начинала ласкать и целовать Ольгу, рассказывая ей, как она давно уже стала замечать в Чемезове что-то новое и догадывалась, в чем дело, – только не знала кто!..

– Ах вы, дети, дети, – повторяла она с растроганной улыбкой, когда Ольга бессвязно, но радостно рассказывала ей, как он вошел к ней тогда в уборную, как она вдруг это почувствовала и поняла, и как на другой день он пришел опять, и так просто и прямо, как свою уже, поцеловал ее в первый раз, и как все это было так хорошо, так прекрасно, и как она теперь совсем, совсем счастлива.

Марья Дементьевна слушала ее, глядела на ее взволнованное, счастливое и заплаканное лицо и с растроганным чувством вспоминала свою молодость и свою любовь.

– Ну, пойдемте, – сказала она наконец со вздохом, отрываясь и от своих воспоминаний, и от Ольгиных бессвязных, спутанных, но милых и так понятных ей рассказов, – пойдемте, а то еще войдет кто-нибудь.

Они обнялись в последний раз, крепко-крепко поцеловали друг друга и как были – обнявшись – вошли в залу, из которой неслись звуки пения, и остановились на пороге в дверях.

Это пела Варенька своим прекрасным, высоким и чистым, но холодным голосом; она пела какой-то новый мудреный романс, один из тех полных красивых, но пустых слов, которые так не похожи на прежние, старинные, наивные, но прелестные.

Марья Дементьевна и Ольга машинально слушали ее, сжимая руки друг друга, но в груди их пела лучшая музыка, и они обе нежными и влажными еще от слез глазами глядели в одну сторону – на одного и того же человека.

И Марье Дементьевне казалось, что это она сама опять молода и прекрасна, и влюблена в какого-то такого же прекрасного молодого героя, или в самого Чемезова, или, пожалуй, даже снова в своего же собственного Алексея Петровича, только не такого, каким он стал теперь, а каким был тогда… в то далекое, милое ей время, которое ей, теперь взволнованной и мечтающей, казалось еще лучше, чем было на самом деле.

Чемезов не смотрел в их сторону, тихонько разговаривая со своим соседом, тем самым доктором, который не хотел винтить; но обернувшись и увидев, что они обе стоят и смотрят на него с таинственной и нежной улыбкой, тоже встал и осторожно пробрался к ним, угадывая по их лицам, что случилось что-то, что, вероятно, касается его и Ольги.

– Подите сюда, подите! – сказала шепотом Марья Дементьевна, беря его за руку и увлекая в кабинет.

Он пошел с улыбкой, но и с опасением, предчувствуя, что его старая приятельница склонна сделать маленькую сцену, которая заранее его смущала тем, что их могли видеть и застать другие.

– Ах вы, дети, дети! – сказала опять тихонько Марья Дементьевна, когда они все трое вошли в кабинет, и, взяв руку его и Ольги, она вложила их одну в другую и крепко сжала в своей. – Ну, поцелуйтесь, – сказала она вдруг, с таким добрым, милым умилением смотря на них, что Чемезов невольно простил ей эту выходку и только рассмеялся на ее неожиданное предложение.

Но Ольга, не думавшая о том, что их могут видеть и застать, радостно закинула ему на шею руки и, вся прижавшись к нему с сияющим счастьем в лице, горячо поцеловала его в голову и в глаза, как любила; и хотя Чемезову совсем не нравилась эта сцена, и он слегка даже хмурился, но, тронутый ее лаской, он тоже невольно забылся и нежно обнял ее.

И Марья Дементьевна опять о чем-то заплакала и тоже обняла их обоих вместе, радуясь и любуясь их счастьем, молодостью и любовью.

XVIII

В зале между тем устроились танцы; но гости, как говорила Пелагея Семеновна, еще «не разошлись» и танцевали довольно вяло.

Народу набиралось все больше, и многие толпились даже на площадке лестницы, куда распахнули двери. Мужчины устроили там себе нечто вроде курительного кабинета и, кто стоя, кто сидя на ступеньках, громко разговаривали и рассказывали друг другу анекдоты и последние происшествия в театре.

Но анекдоты и вообще все подобные пикантные историйки были специальностью «тетки Анфисы», как ее звали театральные. Это была одна из лучших комических старух, уже сильно пожилая, очень толстая, но все еще видная женщина, которая славилась своим мастерством рассказывать и у которой был неистощимый «репертуар», как говорили про нее товарищи.

Никто лучше ее не умел рассказать «анекдотец» или передать «в лицах и с жестами» какое-нибудь закулисное происшествие. Ее и теперь вытащили на лестницу из гостиной, где она скромно и величаво заседала с другими, более солидными гостями, и заставили рассказать, как вчера поутру Добров выгнал свою кухарку и сам жарил себе бифштекс.

– Ну вот, милые, прихожу я это к нему утречком кофе пить, – начала она, усевшись на одной из ступенек, своим спокойным, несколько тягучим голосом, и хотя происшествие было, в сущности, самое обыкновенное и ничего особенного в нем не было, но все, слушая ее, покатывались со смеху, и даже сам Добров, толстенький, низенький комик с зоркими, хитрыми, заплывшими от жира глазами, одобрительно посмеивался, несмотря на то что она представляла его в беспощадно комическом виде.

– И врет же, шельма, ловко! – говорил он, хитро подмигивая своим заплывшим глазком. – Ведь все это у нее самой случилось, а не у меня совсем; и кухарку-то не я мою выгнал, а она свою, и кофе-то даже не она ко мне, а я к ней пить приходил! Это она все с больной головы на здоровую.

Но это еще больше только всех смешило, и на лестнице делалось веселее и многолюднее, чем в комнатах. Мужчины потребовали сюда вина и пива и намеревались, кажется, просидеть здесь до самого ужина.